Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 37

Работа заняла минут пять. Филинка вела себя идеально: не дёргалась, не клевала, только один раз повернула голову на сто восемьдесят градусов и посмотрела мне в глаза с такой проницательностью, что на секунду мне стало неуютно, как перед объективом камеры.

«…руки аккуратные… не больно… терпимо…»

Я закончил, посадил филинку обратно в коробку и выписал рецепт на когтевой бальзам.

Дед расплатился, убрал коробку под мышку и встал. Потом не ушёл, а задержался у стола, и по его лицу я видел, что он хочет что-то сказать, но подбирает слова, как люди его поколения подбирают их, когда хотят похвалить, но не хотят показаться сентиментальными.

— Слушай, сынок, — сказал он наконец и негромко хлопнул ладонью по столу, как ставят точку в конце фразы. — Я в очереди два часа стоял и за тобой наблюдал. Как работаешь, как с людьми разговариваешь, как зверей держишь. Ловко. Давно таких уверенных рук не видел. Мой батя ветеринаром был, так что я знаю, о чём говорю.

Он помолчал. Потом кивнул, больше себе, чем мне, и пошёл к двери.

— Спасибо, — сказал я ему в спину, и сказал это искренне, потому что комплимент от человека, который понимает, что видит, стоит дороже любой рецензии.

Дед обернулся на пороге:

— Только ты, сынок, навес над дверью поставь. Бабки все простудятся в очереди, и рекламу тебе будет давать некому.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Осталась девушка. Последний пациент.

Она вошла тихо, прижимая к груди клетку, завёрнутую в тёмную ткань, и села на стул с такой осторожностью, будто ткань скрывала что-то хрупкое, способное рассыпаться от неловкого движения.

— Здравствуйте, — голос тихий, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который недавно плакал или долго не спал. — Мне Зинаида Павловна сказала, что вы… ну, что вы хороший.

— Покажите зверя, — сказал я мягко.

Она сняла ткань.

В клетке, свернувшись клубком на подстилке, лежало существо, которое при первом взгляде хотелось назвать котёнком, если бы не длинные уши с кисточками, огромные тёмные глаза, занимавшие половину мордочки, и хвост — пушистый, раздвоенный на конце, как у рыбы.

Теневой Лори. Ночной вид. Мелкий, робкий, с Ядром, заточенным на генерацию тени — в здоровом состоянии он мог стать почти невидимым, растворяясь в полумраке. Популярный питомец среди тех, кто ценил тишину и спокойствие.

Этот не растворялся. Он лежал неподвижно, и по его телу пробегали тёмные судорожные волны — тень, которая не могла ни сформироваться, ни погаснуть, дёргалась рвано, как испорченная лампочка.

Я навёл браслет.

[Вид: Лори теневой — Класс: Пет — Ядро: Уровень 2

Сила: 2 — Ловкость: 5 — Живучесть: 3 — Энергия: 7

Состояние: КРИТИЧЕСКОЕ. Микронадрыв оболочки Ядра. Утечка энергии через повреждённый сегмент. Нестабильность теневых каналов]

Я перечитал последнюю строку и почувствовал, как внутри переключился режим — из потокового, конвейерного, в который я входил на простых пациентах, в тот, медленный и сосредоточенный, где каждое движение выверено, а ошибка стоит жизни.

Микронадрыв оболочки Ядра. Само Ядро целое, но внешняя оболочка, та, что держит энергию внутри и не даёт ей расплёскиваться, треснула. Как трещина в плотине — вода ещё не хлещет, но сочится, и если не залатать, то рано или поздно прорвёт.

Эмпатия:

«…утекает… что-то утекает из меня… становлюсь тоньше… тень не слушается… страшно…»

— Как давно это с ним? — спросил я девушку.

— Три дня. Сначала просто перестал прятаться в тени. А потом начал дрожать и не ест.

— Падал? Ударялся?

Она замялась. Опустила глаза.

— Мой… бывший. Он пнул клетку. Со злости, не на Мурку, а на меня, но клетка стояла рядом и… — она не договорила. Я не стал заставлять.

— Понятно, — сказал я ровным тоном, хотя внутри шестидесятилетний Покровский мысленно высказал всё, что думал о людях, которые бьют ногой по клетке с живым существом, и формулировки там были такие, что из них можно было бы составить монографию по ненормативной лексике.

Я осторожно открыл клетку и достал Лори. Он не сопротивлялся — обмяк в руках, тёплый и невесомый, как пуховый шарик. Тёмные волны по шерсти дёрнулись, когда я положил его на стол, и я увидел, как по правому боку, в области третьего-четвёртого ребра, тень пульсировала сильнее, концентрируясь вокруг одной точки.

Место надрыва. Удар пришёлся сюда, и от удара оболочка Ядра треснула по шву.

— Операцию делать прямо сейчас нельзя, — сказал я, и голос мой стал другим — не тем дружелюбным голосом, которым я разговаривал с дамой и байкером, а тем профессиональным, жёстким, который не допускает ни вопросов, ни возражений. — Ядро нестабильно. Если я полезу в оболочку сейчас, энергия хлынет в операционную зону и зверь погибнет. Мне нужно его сначала стабилизировать. Оставляем в стационаре. Сегодня я его прокапаю раствором для стабилизации Ядра, успокою каналы. А завтра утром, когда Ядро придёт в равновесие, прооперирую. Зашью оболочку, и через неделю он будет бегать.

Девушка смотрела на меня, и в её глазах стояла такая надежда, что мне пришлось отвести взгляд, потому что я терпеть не мог, когда на меня смотрели так — как на последний шанс, как на единственное, что стоит между ними и бедой. Не потому что давление, а потому что обмануть такие глаза невозможно, а пообещать больше, чем можешь, непростительно.

— Прогноз хороший, — добавил я, чтобы она не надумала лишнего. — Надрыв микроскопический, оболочка держит. Нужно просто сделать всё правильно и не торопиться.

Она кивнула. Прикусила губу. Потом протянула руку и погладила Лори по голове, осторожно, кончиками пальцев.

— Мурка, — сказала она тихо. — Потерпи, маленькая. Доктор тебя полечит.

Лори приоткрыл один огромный тёмный глаз и посмотрел на хозяйку. По шерсти пробежала тёмная волна, но мягкая, тёплая, и я услышал:

«…она пришла… она рядом… хорошо…»

— Стационар — три тысячи в сутки, — сказал я. — Операция — десять. Медикаменты входят в стоимость.

Девушка не ответила. Она стояла, прижав руки к бокам, и по её лицу я увидел ответ раньше, чем она его произнесла, потому что есть выражение, которое невозможно подделать и невозможно не узнать: она подсчитала в уме и не досчиталась.

Губы дрогнули. Она опустила голову, и между нами повисла неловкая тишина — когда один не может заплатить, а второй не знает, как об этом говорить.

— Простите, — сказала она наконец, и голос стал совсем тихим. — У меня нет столько. Я думала, это будет… дешевле.

Она шагнула к столу и потянулась к Лори. Осторожно, двумя руками, как берут хрупкое, — подвела ладони под тёмный клубок шерсти и приподняла зверя к себе.

Лори приоткрыл глаза, увидел хозяйку и ткнулся носом ей в свитер, и тёмные волны по шерсти дёрнулись сильнее, судорожнее, потому что зверь чувствовал её тревогу и тревожился в ответ.

«…уходим?.., а тёплый человек?.. он же делал не больно…»

— Спасибо, что посмотрели, — девушка прижала Лори к груди и отступила к двери. — Я попробую в государственную. Может, там по полису…

Глава 13

В государственной клинике в центре, куда она собиралась ехать с микронадрывом оболочки Ядра у зверя, который при каждом толчке в транспорте рисковал получить полный разрыв, её примут через три-четыре часа очереди.

Потом посадят к дежурному терапевту, который сделает стандартный скан, увидит надрыв, вызовет хирурга, и тот скажет: «Мы таких оперируем по вторникам и четвергам». А сегодня — среда.

За сутки ожидания без стационара надрыв расползётся. Оболочка не выдержит. Ядро начнёт терять энергию не по каплям, а потоком, и тогда уже не спасёт ни вторник, ни четверг, ни профессор с сорокалетним стажем.

Она шла к двери. Колокольчик над ней качнулся, готовый звякнуть.

— Стойте, — окликнул я.

Девушка замерла. Обернулась, и в её глазах было что-то такое, от чего внутренний шестидесятилетний Покровский, тот, который сорок лет работал за деньги и точно знал цену каждой минуте у операционного стола, тихо чертыхнулся и отошёл в сторону.