Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 5

Готовилась к следующему спазму.

Любой нормальный фамтех на моём месте достал бы духовую трубку с транквилизатором и вколол с безопасной дистанции. Протокол, параграф шестой, всё по учебнику.

Я поставил таз на пол и сел на корточки. На уровне глаз зверя.

Саламандра зашипела, пасть раскрылась шире, и из горла вырвался ещё один язык пламени, короткий, слабый, в стену, левее на полметра. Чётко не в меня.

Это важно. Напуганный зверь, который хочет убить, бьёт в цель. А тот, который просит оставить его в покое, бьёт мимо. Полметра разницы, но для диагноста это пропасть.

— Тише, мордатая, — сказал я негромко. — Тише, тише. Никто не тронет.

Слов она, конечно, не понимала, но тон работал, низкие частоты гасят тревогу у рептилоидных видов. А кроме тона я добавил ещё кое-что, чего ни один фамтех повторить не сможет, просто потому что не умеет.

Я толкнул через эмпатию ощущение покоя. Не слова, не мысли, а именно ощущение, как будто осторожно, не давя, накрываешь кого-то тёплым одеялом.

«Горячо… горячо…» — голос в голове ещё дрожал, но уже не кричал.

Всполохи под кожей замедлились, ещё не погасли, но перестали метаться и перешли на ровное мерцание. Пульс, который раньше зашкаливал, обрёл хоть какой-то ритм.

Саламандра закрыла пасть, перестала шипеть и уставилась на меня огромными оранжевыми глазами, неподвижно и оценивающе.

Я медленно протянул руку. Без перчатки, потому что перчаток не было. А почему не было? Потому что их закупить я попросту не успел. Заказывал вместе с мембранами, но потом проиводитель сообщил, что перчатки на складе закончились. Великолепный первый рабочий день, просто образцовый.

Саламандра дёрнулась, когда ладонь оказалась рядом, пасть приоткрылась рефлекторно, но огня не было. Только тёплый воздух с неожиданным привкусом карамели, побочный продукт горения слизистой. В другой ситуации было бы почти приятно.

Я коснулся шеи. Семьдесят градусов, может семьдесят пять.

Обжигало так, что первый инстинкт был отдёрнуть руку, но я не отдёрнул. За сорок лет мои пальцы касались раскалённой чешуи боевых драконов и кислотной слизи арахнидов, от которой стандартные перчатки расплавлялись за секунду.

Благо, в случае с саламандрой до ожога было ещё далеко. Максимум покраснение себе заработаю, которое сойдёт за пару дней.

Пальцы скользнули вниз по шее и нашли два бугорка по бокам горла, под линией челюсти, терморегуляционные узлы. У здоровой саламандры они мягкие, еле прощупываются, а у этой были твёрдые, раздутые, горячее остальной кожи градусов на десять. Я надавил чуть сильнее, и саламандра пискнула.

«Ой!.. Там болит!.. Не трогай там!..»

— Знаю, что болит. Потерпи.

Диагноз окончательный.

Воспаление каналов, обструкция узлов, вторичный перегрев. Лечится точечным дренажом, стандартная методика, вторая глава учебника Корнеева. Ничего секретного, никакого знания из будущего, любой грамотный фамтех справился бы, если бы захотел.

Вот только щёголь в дорогих кроссовках не захотел. «Усыпите» — и хлопнул дверью. Дешевле новую купить, чем возиться.

Ладно. Работаем.

Я потянулся к стеллажу свободной рукой, не вставая и не убирая пальцев с шеи зверя. Шприц с тонкой иглой, тот же универсальный набор, раствор стандартный, противовоспалительный. Полтора килограмма живого веса — значит, ноль три кубика на узел.

Левой зафиксировал голову, правой ввёл иглу в первый узел. Саламандра тоненько пискнула, скорее обиженно, чем жалобно, что было уже прогрессом. Переставил иглу на второй узел, ещё один писк.

«Ой!.. А… а стало легче… ещё горячо, но… полегче…»

Я убрал шприц и просто держал ладони на её шее. Пальцы горели, завтра будут волдыри, но это было уже совершенно неважно. Кожа быстрее огрубеет.

Всполохи начали гаснуть. Сначала на хвосте, потом на боках, потом на спине, последними потухли точки на морде. Температура поползла вниз: семьдесят, шестьдесят пять, шестьдесят. Каналы начали пропускать, узлы сдулись, и избыточная энергия потекла по телу так, как ей и полагалось.

Саламандра обмякла. Лапы разъехались, хвост лёг на пол, глаза полуприкрылись. Впервые за бог знает сколько времени она перестала гореть изнутри.

«…не горячо… почему не горячо?.. хорошо…»

Я поднялся, подошёл к мойке, взял тот самый таз, который минуту назад служил мне щитом, протёр, постелил на дно чистую тряпку и пустил тёплую воду. Ни в коем случае не холодную, резкий перепад у огненного вида вызывает термошок, каналы схлопнутся навсегда. Тридцать восемь градусов. Набрал на два пальца.

Саламандра в моих руках оказалась обманчиво тяжёлой: плотные кости, мощные мышцы в коротких толстых лапах. Боевая порода, даже рядовая, всё-таки создавалась с определённой целью.

Просто никто не сообщил этой конкретной саламандре, что она должна быть грозной, потому что она лежала в моих ладонях и тихо сопела, как резиновая игрушка с дырочкой.

Я опустил её в воду. Одна короткая судорога — и всё. Лапы расслабились, хвост свернулся кольцом, сплющенная морда легла на край тряпки, глаза закрылись.

«…тепло… мягко… не горит… хорошо…»

Воспаление терморегуляции. Лечится за пятнадцать минут. Три укола и тёплая ванна. Вторая глава учебника, первый курс. А он — «усыпите». Коновалы.

Из подсобки донеслось тихое:

— Дядя, а уже можно выходить?

Маша. Я про неё, к своему стыду, начисто забыл.

— Можно. Только осторожно, пол местами горячий.

Дверь приоткрылась. Показался один глаз, потом второй, потом вся Маша целиком, с барсёнком на руках, замотанным в пелёнку, как младенец. Белая мордочка торчала из свёртка и с интересом вертелась по сторонам.

Маша застыла, переводя ошарашенный взгляд со стального таза на оплавленный чёрный линолеум, затем на покорёженные прутья клетки и, наконец, на мои покрасневшие руки.

— Это дракон? — осторожно спросила она.

— Саламандра.

— А она больше не будет плеваться огнём?

— Не будет.

— А Пуховику она ничего не сделает?

Я посмотрел на барсёнка в её руках.

Снежный вид, генератор холода. Огненная саламандра, генератор жара. Два противоположных полюса. По всем правилам их нужно держать в разных концах здания, но у моего здания разных концов не было, только одна приёмная, подсобка и то, что я из вежливости называл операционной.

— Не сделает. Подружатся, — улыбнулся я.

Маша одарила меня тем специфическим детским взглядом, который ясно говорил: «ты мне врёшь, но я, так и быть, промолчу». Умная девочка. Убежала, обратно в подсобку.

Теперь два пациента спали.

Барсёнок в подсобке, на кушетке, в пелёнке. Саламандра в тазу, по шею в тёплой воде. Приёмная пахла гарью, палёным линолеумом и горелой синтетикой. Руки чуть подрагивали, адреналин отпускал, и это молодое тело, ещё не привыкшее к таким перегрузкам, настойчиво требовало хоть чего-нибудь тёплого внутрь.

Чайник. Мне срочно нужен чайник.

Моей единственной бытовой роскошью был электрический чайник, купленный на барахолке за триста рублей. Маленький, белый, с треснувшей крышкой и замотанным изолентой шнуром. Он закипал с таким надрывным воем, словно его лично оскорбляли каждый раз, когда заставляли работать.

Я воткнул штекер. Чайник застонал и принялся за дело.

Пока он мучился, я достал из верхнего ящика жестяную банку.

Потёртую, круглую, с облупившимся рисунком: когда-то на ней был парусник, но остался только призрак кормы и кусок мачты. Банку я забрал из дома родителей.

Точнее, сбежал с ней, потому что смотреть на живых маму и папу, зная то, что я знаю, и делать вид, что всё нормально, пока не получалось. К этому надо привыкнуть.

А пока забрал чай и съехал. Они к таким выходкам привыкли, всегда были понимающими.

Открыл крышку.