Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 6

Внутри находилась смесь, которую я составлял годами. Чёрный крупнолистовой как база, сушёный чабрец для тепла и горчинки, щепотка мяты для свежести, несколько ягод шиповника для кислинки и цвета, от них настой делался красноватым, закатным.

В прошлой жизни я добавлял ещё лаванду, она давала финальную ноту, но здесь нормальной лаванды пока не нашёл. На рынке продавали труху, пахнущую стиральным порошком.

Заварника не было. Я бросил ложку смеси в тяжёлую зелёную кружку со сколотой ручкой и плеснул крутого кипятка. Чайные листья закружились, разбухший шиповник всплыл и тут же начал тонуть. Привычным движением накрыл кружку блюдцем.

Четыре минуты. Не три, не пять. Четыре.

Эту цифру я вывел эмпирически лет двадцать назад и с тех пор не менял. Некоторые константы не нуждаются в пересмотре.

Двести сорок секунд. Снял блюдце.

Пар поднялся, и в приёмной, пропахшей гарью, вдруг запахло чабрецом и мятой. Маленькое портативное чудо в кружке со сколом.

Первый глоток: горячий, горький, с кислинкой на выдохе. Я закрыл глаза, и на секунду шестидесятиоднолетний старик внутри молодого тела позволил себе просто выдохнуть. Не как врач и не как регрессор, а как человек, которому за утро удалось никого не потерять.

Второй глоток — плечи опустились. Третий — руки перестали дрожать.

Заглянул в подсобку.

Маша сидела на кушетке, подобрав ноги. Пуховик лежал клубком у неё на коленях, мордочка уткнулась в ладошки, спал. По белой шерсти пробегали слабые серебристые искорки — Ядро восстанавливалось.

Задние лапки коротко, рефлекторно подёргивались во сне, хороший знак, значит, нервные пучки начали оживать и пропускать сигнал. Пока только во сне, но начало было положено.

Маша гладила его по спинке и шептала:

— … и тут тепло, и дядя хороший, он тебя починит. И лапки будут работать, и ты будешь бегать. А я буду приходить каждый день…

Я постоял в дверном проёме, послушал. Потом тихо вернулся в приёмную.

Поставил чайник заново. Достал вторую кружку, синюю, чуть поменьше, с трещиной на донышке, замазанной эпоксидкой. Покупал на той же барахолке, «на всякий случай». Вот и случай.

Тот же чабрец, та же мята, побольше шиповника, но без чёрного чая, ребёнку ни к чему. Достал баночку мёда, маленькую, двести граммов, из супермаркета по акции. Положил полную ложку, и мёд растворился медленно, тягучими янтарными нитями.

— Маша, иди сюда.

Она появилась с барсёнком на руках. Пуховик не проснулся.

— Сядь. Держи, только осторожно, горячий.

Девочка приняла тяжёлую кружку обеими руками, и её крошечные ладони не смогли обхватить её целиком. Осторожно понюхала горячий пар, и глаза изумлённо округлились.

— Вкусно пахнет. А что это?

— Чай с чабрецом и мёдом.

Она сделала глоток, ещё один, прижала кружку к груди и посмотрела на меня поверх края.

— Дядя…

— Мне двадцать один. Я не дядя.

— А почему вы такой серьёзный?

Потому что внутри мне шестьдесят, девочка. Потому что я прожил жизнь, которая ещё не случилась, и это, поверь, не располагает к легкомыслию.

— Работа такая, — просто ответил я.

Она кивнула. Дети иногда мудрее взрослых: не лезут туда, куда не звали.

Маша сидела на стуле и пила чай, Пуховик спал, саламандра дремала в тазу, и при каждом её выдохе на поверхности воды вспухал и лопался крошечный пузырёк пара. За окном шёл дождь, косые серые штрихи расчерчивали стекло.

Внутри было тепло. Вот ради этого всё и затевалось.

Ни один многомиллионный контракт Гильдии, ни один рёв переполненных трибун Национальной Лиги не стоил этой банальной тишины. Просто тёплый чай, шум дождя за стеклом и два живых существа, которые час назад собирались умереть, а теперь мирно спят, потому что у одного больше не горят каналы, а у другого впервые в жизни не болят лапки.

Момент длился секунд тридцать. Потом я допил чай и вернулся на землю.

И на земле было невесело.

Но фамтех я или кто?

Маша шептала что-то Пуховику, а я обводил взглядом свой Пет-пункт глазами профессионала, который сорок лет проработал в лучшем Фам-центре страны.

Там сканеры глубинных каналов рисовали трёхмерную карту Ядра в реальном времени, хирургические столы с антигравитационной подвеской держали зверя в магнитном поле без давления на рану, а этажи вольеров с индивидуальным климатом могли обеспечить что угодно, от арктического холода до вулканической жары.

А тут один смарт-браслет, базовая студенческая модель, которая глубокий скан не тянет. Мембраны для него мокнут на улице и, скорее всего, уже мокнут напрасно, а стационарный сканер стоит как полгода аренды.

Хирургия — стол да лампа. Инструменты я кипячу в кастрюле на плитке, как полевой хирург в окопе. И если завтра привезут зверя с разрывом Ядра, а это, в общем-то, вопрос «когда», а не «если», я буду стоять над ним и точно знать, что делать. Каждый шаг и каждый разрез. И не смогу ничего, потому что руками без оборудования полостную операцию не проведёшь.

Стационар — подсобка три на четыре. Один вольер, и тот картонная коробка. Снежный барсёнок, которому нужен холод, и огненная саламандра, которой нужно тепло, находятся в одном помещении, а третьего пациента класть физически некуда. Разве что на себя.

Медикаментозный арсенал — сиротливо полупустой шкафчик. Базовые обезболивающие, простейший антисептик и шесть шприцев, из которых четыре я уже сегодня потратил. Никаких сложных алхимических растворов для стабилизации Ядра, никаких профильных препаратов под конкретные виды, а литровая банка даже самого паршивого ядерного раствора стоит не меньше пяти тысяч.

Чтобы довести это место хотя бы до уровня скромной районной Пет-клиники, мне нужны деньги, которых нет и в ближайшее время не предвидится. При текущем раскладе, два пациента в день по прейскуранту, я выйду на нормальное оснащение примерно… никогда!

Ну, в окопах, наверное, было хуже. Так говорят. Я там не был, но звучит убедительно.

Вдруг дверь отлетела внутрь с таким ударом, что штукатурка над косяком просыпалась белой крошкой, а колокольчик сорвался с гвоздика, отскочил от стены и укатился под стеллаж.

На пороге стоял Панкратыч. Мой арендодатель.

Широкий, квадратный мужик за шестьдесят, из тех, кого природа лепила не по чертежу, а по принципу «побольше и покрепче». Коротко стриженный седой ёжик, красное обветренное лицо, пальцы размером с сардельку каждый.

Бывший военный, это читалось по всему: по осанке, по тому, как стоит, ноги на ширине плеч, будто его сейчас начнут обстреливать. Клетчатая фланелевая рубашка, заправленная в брюки с подтяжками, а на ногах калоши поверх домашних тапок. Выскочил как был.

Он набрал воздуха. Я видел, как грудная клетка расширилась под рубашкой, и заранее пожалел о барабанных перепонках.

— ПОКРОВСКИЙ!!!

Стёкла в рамах дрогнули. Вода в тазу с саламандрой пошла рябью.

— Ты что тут натворил⁈ Мне Валентина Степановна звонит, орёт, что у тебя звери воют, дым валит и линолеум горит! Первый день, Покровский! Первый!

Валентина Степановна снимала у Панкратыча помещение по соседству.

Шагнул внутрь. Калоши чавкнули по полу. Маленькие глазки обежали приёмную, зацепились за чёрное пятно на полу, за раскуроченную клетку, за копоть на стене.

— Это что⁈ — палец ткнул в оплавленный линолеум. — Это мой линолеум, Покровский⁈ Который я стелил⁈

— Семён Панкра…

— Молчать! Я тебе помещение сдал под лазарет! Тихий! Мирный! А ты устроил крематорий! У тебя через стенку Валентина Степановна пекарню держит, а у неё от твоего дыма безе осело и вся витрина горелым пластиком провоняла! Безе, Покровский!

Безе. Ну разумеется. Похоже, Валентина Степановна наговорила ему по телефону всякого, а он, будучи человеком вспыльчивым и военным, поверил и примчался карать.

Ещё шаг. Панкратыч вблизи производил впечатление надвигающегося платяного шкафа.

— Одна жалоба ещё, Покровский, одна! И я тебя вместе с твоим пунктом выкину на мороз! Со всеми потрохами! Усёк⁈