Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 52

Может если будущее теперь изменено мне и гастрит не светит?

— Спасибо, — сказал я и взял свёрток.

Шаверма оказалась горячей, жирной и неожиданно вкусной, если не обращать внимания на соус, который вытекал из-под лаваша с намерениями, которые я бы назвал агрессивными.

Я ел стоически, наклонившись над столом, чтобы не закапать халат, и думал о том, что Олеся, увидев меня с шавермой, наверняка подняла бы бровь, и в этом поднятии брови было бы всё: и «я же говорила», и «вы несерьёзный человек», и «компот у нас по-прежнему рубиновый», — хотя она, конечно, ничего такого не говорила и не думала, а бровь я себе додумал, потому что шаверма располагает к фантазиям.

Саня жевал напротив, распространяя вокруг себя ауру безмятежного счастья, которая, казалось, была видна невооружённым глазом. Пухлежуй сидел у его ног и подбирал с пола каждую упавшую крошку с таким самоотверженным усердием, будто от этого зависела судьба мира.

Я доел, вытер руки, бросил обёртку в урну и уже потянулся к раковине, когда дверь скрипнула.

Я бы привык к этому звуку, если бы он не раздавался каждый раз в тот момент, когда мне казалось, что можно наконец выдохнуть. Вселенная, видимо, считала мои выдохи личным оскорблением и реагировала соответственно.

На пороге стояла девушка, при виде которой Саня, только что жевавший шаверму с открытым ртом, мгновенно выпрямился, втянул живот, проглотил непрожёванный кусок, чуть не подавился, откашлялся и включил на лице выражение, которое, по его мнению, вероятно, выражало благородство, мужественность и интеллект. А на деле выглядело так, будто ему наступили на ногу, а он пытается не подать виду.

Девушка была высокая, эффектная, в пальто, которое стоило больше, чем весь мой шкаф с медикаментами, и с длинными ногтями, покрытыми чем-то переливающимся.

Макияж — безупречный, из тех, на которые уходит час утром и которые не допускают ни одного чужого волоска, ни одной капли дождя, ни одного приближения к чему-либо, что может испачкать.

— Ого! — Саня поперхнулся остатками шавермы и вскочил. — Здравствуйте, мадемуазель! Вы с питомцем или по личному вопросу?

Он произнёс «мадемуазель» с таким чувством, будто репетировал это слово всю жизнь и наконец нашёл повод его использовать. Пухлежуй у его ног поднял голову и облизнулся, видимо, решив, что раз хозяин взволнован — значит, где-то рядом еда.

Девушка окинула взглядом Саню, потом — приёмную.

Я видел, как её глаза скользнули по обшарпанным стенам, по чёрному пятну на линолеуме, по дверям подсобки, из-за которых доносился тихий плеск Искорки в тазу и шуршание Пуховика, жующего очередной угол пледа. И по лицу её, красивому и ухоженному, медленно проступило выражение, которое обычно появляется у людей, случайно забредших не в тот район.

— Я по объявлению, — сказала она. — На должность ассистента. Но у вас тут… — она повела рукой, словно пытаясь обнять весь масштаб катастрофы, — свинарник какой-то. А где зона ресепшена?

Зона ресепшена. В моём Пет-пункте ресепшеном служил угол стола, а администратором — я сам, в халате и с запахом шавермы.

Я даже не встал. Мне хватило трёх секунд, чтобы поставить диагноз, и он был окончательным.

Ногти — длинные, заострённые, покрытые гелем; такие ногти порвут стерильную перчатку при первом же движении, а вторую — при втором. Брезгливость написана на лице крупными буквами, и если её попросить убрать лоток за арахнидом или вытереть эфирную кровь со стола, она скорее уволится, чем прикоснётся к тряпке.

Общее впечатление: человек, который пришёл не работать, а позировать на фоне мимимишных зверушек для социальных сетей.

— Аллергия на слизь арахнидов есть? — спросил я, вытирая заляпанные руки салфетками.

— На что? — она посмотрела на меня так, будто я спросил её про аллергию на ядерные отходы.

— На слизь арахнидов. Кислотную. Они ею плюются, когда нервничают, и она разъедает кожу при контакте. У нас бывают такие пациенты, ассистент должен уметь с ними работать.

Девушка посмотрела на свои ногти. Потом на меня. Потом на Саню, который всё ещё стоял с втянутым животом и выражением рыцаря, готового сразить дракона, если мадемуазель попросит.

— Я в таких условиях работать не готова, — сказала она тоном, которым объявляют о разрыве дипломатических отношений. — Мои стандарты выше.

Саня открыл было рот. Видимо, собирался предложить поднять стандарты лично, усилиями и обаянием. Но девушка осадила его одним коротким и ледяным взглядом, от которого Санин живот сам собой вернулся в исходное положение, а рыцарский пыл угас, как свечка на ветру.

— Мы тоже к вашим не дотянем, — сказал я, проводя языком по зубам, доставая остатки еды. — Дверь закройте с той стороны.

Она развернулась и вышла, цокая каблуками по линолеуму с такой брезгливостью, будто каждый шаг причинял ей моральный ущерб. Дверь закрылась, и в приёмной повисла тишина, нарушаемая только чавканьем Пухлежуя, который нашёл под столом ещё одну крошку и был этим обстоятельством безмерно счастлив.

Саня медленно выдохнул, отпустил живот и посмотрел на дверь с выражением моряка, наблюдающего, как у горизонта тает корабль его мечты.

— Миха, — сказал он печально, — ты только что выгнал самую красивую девушку, которую я видел за последние три года.

— У неё ногти длиннее моего скальпеля. Она бы на первой же операции вскрыла пациенту не то, что надо.

— Ну и что? Зато какие ногти…

— Саня, доешь шаверму и помолчи. Знаю, я таких девушек. Если им вовремя не перекрыть кислород, она бы тут такого наговорила. Мало не показалось бы обоим. Она ж зашла с претензией — «ну и свинарник у вас».

Он вздохнул, подобрал свёрток и откусил шаверму с таким видом, будто жевал не лаваш с мясом, а собственные разбитые надежды.

Из подсобки донёсся тихий шорох. Я заглянул — хозяйка Лори, девушка в бежевом свитере, которая всё это время тихо сидела у вольера, неловко переминалась с ноги на ногу и смотрела на меня с выражением человека, которому пора уходить, но уходить он не хочет и придумывает причины остаться.

Я подошёл к вольеру. Лори лежала на тёмной ткани, и тени по шерсти шли ровно — не дёргались, не пульсировали рвано, а мерно, мягко перекатывались, как волны в штиль. Глаза были закрыты, но когда я наклонился, один приоткрылся, тёмный и огромный, посмотрел на меня, и я услышал:

«…тепло… тихо… внутри не болит… она рядом пахнет…»

Ядро держалось. Шов работал. Оболочка затягивалась, и энергия по каналам шла туда, куда ей положено, а не расплёскивалась сквозь трещину, которой больше не было.

— Ей лучше, — сказал я, выпрямляясь. — Но я хочу подержать её под наблюдением ещё сутки. Для перестраховки, чтобы шов точно не разошёлся.

Девушка в бежевом свитере прикусила губу, и по её лицу прошла тень, которую я узнал мгновенно — арифметика. Она считала в уме, и арифметика опять не сходилась.

— Ой… — она опустила глаза. — Я не хочу вас стеснять. Просто у меня сейчас нет денег на вторые сутки, я ещё за первые не…

— Я не возьму с вас за это денег, — сказал я, и это вышло жёстче, чем собирался, потому что когда люди начинают извиняться за то, что у них нет денег на лечение зверя, во мне что-то закипает. И это «что-то» не имеет отношения ни к бизнесу, ни к прагматизму, а только к тому простому факту, что зверь в вольере не виноват в том, что у его хозяйки пустой кошелёк. — Мне спокойствие пациента важнее. Мурка остаётся.

Она открыла рот, закрыла, снова открыла, и глаза у неё заблестели так, что я на всякий случай отступил на шаг, потому что за сегодняшнее утро уже наблюдал одни слёзы счастья и повторного сеанса мог не пережить.

— Спасибо… — голос у неё дрогнул. — Спасибо вам огромное, я… я обязательно всё отдам, как только смогу, я…

— Идите, — мягко сказал я. — Завтра к обеду приходите забирать. Я позвоню, если что-то изменится.