Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 53

Она кивала, прижимая ладони к груди, и уходила мелкими шагами, оглядываясь на вольер через каждые два метра, будто боялась, что стоит отвернуться — и всё хорошее растает. В дверях обернулась в последний раз, прошептала «спасибо» одними губами и вышла.

Дверь закрылась. Я постоял секунду, глядя ей вслед, потом вернулся к столу и принялся протирать инструменты.

Из-за моей спины раздался голос Сани — тихий, без обычного балагурства, и от этого непривычно серьёзный:

— Добрый ты, Миха. Коммерсант из тебя, конечно, так себе. Но человек — мировой.

Я не обернулся. Продолжал протирать зажим, который и без того был чистый, потому что иногда руки протирают инструменты не для стерильности, а для того, чтобы было чем заняться, пока внутри оседает то, чему ты не хочешь давать имени.

— Коммерсант из меня нормальный, — сказал я. — Просто приоритеты другие.

— Ага, — Саня усмехнулся. — Приоритеты. Ну-ну.

Пухлежуй, дожевав последнюю крошку, подкатился к моим ногам и ткнулся носом в щиколотку. Мокрым, горячим носом, от которого по коже побежали мурашки, а в голове раздалось привычное, счастливое:

«…нога!.. тёплая нога!.. дай облизну!..»

— Пухля, нет, — сказал я.

Он облизнул.

Саня допил чай, который я ему заварил вместо второй шавермы, подхватил Пухлежуя и объявил, что ему пора «залечь на дно со своими миллионами», причём произнёс он это с такой интонацией, будто шестьдесят тысяч рублей выигрыша автоматически переводили его в другую социальную категорию, где положено носить тёмные очки и разговаривать вполголоса.

— Буду у Лёни, — сказал он с порога. — Если что — звони. Только не рано утром, я теперь богатый человек, а богатые люди раньше десяти не встают.

— Саня, богатые люди не живут у друзей на диване.

— Это временно! — крикнул он уже с улицы. — Временно, Миха!

Пухлежуй облизнул дверную ручку на прощание, и они исчезли. Тишина продержалась ровно тридцать секунд — потом дверь скрипнула, и вошёл мужчина с переноской, из которой доносилось ритмичное чихание.

И началось.

До вечера я крутился так, что к пяти часам забыл, когда последний раз садился, а ноги гудели с интенсивностью, от которой подошвы, наверное, светились.

Простуженный вомбатоид, ещё один, потом дама с чешуйницей, которая наелась строительной пыли после ремонта. Потом дедушка с игольчатым бродягом, у которого опять вросли иглы на загривке, — тот самый дедушка, в кепке, который уже приходил. В этот раз он также меня похвалил, и я это ценил.

Между пациентами, с регулярностью, которая наводила на мысль о заговоре, приходили люди по объявлению.

Первым явился парень лет двадцати трёх, худой, длинный, в перчатках, хотя на улице было плюс пятнадцать. Сел на стул, положил руки на колени — в перчатках — и объяснил, что он идеальный кандидат, потому что «очень аккуратный и чистоплотный».

Когда я спросил, готов ли он убирать за пациентами, он поинтересовался, дезинфицируются ли у меня дверные ручки после каждого посетителя, меняются ли бахилы на входе и есть ли у меня сертификат на антибактериальное покрытие стен.

Я ответил, что стены у меня покрыты штукатуркой и следами от когтей. Он побледнел, извинился и ушёл, стараясь не касаться дверной ручки. Выходил, открывая дверь локтем.

Второй пришла женщина лет сорока, деловая, в костюме, с папкой, в которой лежало резюме на четырёх страницах.

Резюме я пролистал из вежливости. Опыт работы включал «менеджер по клиентскому сервису в сети пет-бутиков» и «координатор выставки декоративных мурлоков». На вопрос о зарплатных ожиданиях она назвала цифру, от которой белочка на моём блокноте, услышь она это, скончалась бы на месте от инфаркта.

Цифра примерно соответствовала месячному бюджету среднего директора синдиката. Я сказал, что у нас скромнее. Она сказала, что скромность — это не про неё. На этом мы расстались.

Третьей забежала студентка — забежала буквально, запыхавшись, с рюкзаком и конспектом, торчащим из кармана. Ей было лет девятнадцать, и она выглядела так, будто не спала трое суток, что для студентки, впрочем, было нормой.

Задала три вопроса: «А у вас Wi-Fi есть?», «А перерыв на обед сколько?» и «А далеко от метро? Потому что от Девяткино сюда ехать час сорок, и я не уверена, что…» — на этом месте она посмотрела на карту в телефоне, увидела расстояние и уехала обратно в Девяткино, не дослушав мой ответ.

К вечеру, когда последний клиент ушёл и я перевернул табличку на «Закрыто», в кассе лежало пятнадцать тысяч рублей, а в блокноте с белочкой, рядом с графой «Кандидаты на должность ассистента», стояли четыре имени, и напротив каждого — прочерк.

Я запер дверь, погасил верхний свет и пошёл проверять зверей.

Лори спала. Тени по шерсти пульсировали мягко и ровно, шов держался, и когда я навёл браслет, цифры на экране были такими, от которых у хирурга теплеет на душе: целостность оболочки — девяносто три процента, утечка — ноль, прогноз — стабильный.

Завтра к обеду отдам хозяйке, а через неделю Мурка будет бегать, прятаться в тенях и забудет, что когда-то лежала на столе с раскрытым боком и вытекающим Ядром.

Пуховик не спал. Барсёнок бодро ползал по вольеру, упираясь задними лапками в стенки и отталкиваясь, и фиксаторы на лапах мерно подмигивали зелёными индикаторами, задавая каналам Ядра правильную траекторию роста.

Движения были ещё неуклюжие, рваные, но с каждым днём всё увереннее, и однажды — через неделю, может, через две — он оттолкнётся по-настоящему и побежит. Впервые в жизни.

«…лапки слушаются!.. ещё раз!.. ещё!.. о, тряпочка!..»

— Плед — это не еда, — сказал я.

Он посмотрел на меня с такой обидой, будто я отнял у него конституционное право.

Я присел на корточки перед третьим вольером.

Искорка лежала в тазу, погрузившись в воду по самые ноздри, и тихо булькала — мерно, ритмично, как метроном. Всполохов под кожей не было, каналы работали штатно, температура воды — тридцать восемь, как положено.

Физически она была абсолютно здорова, я вылечил её ещё в первый день, и с тех пор не нашёл ни одной причины, по которой она должна была оставаться в стационаре.

Но причина была. Не медицинская — другая, глубже, в том месте, куда браслет не добирался.

Через сутки истекал срок, который я оговорил с Золотарёвым. Три дня стационара — и забирайте. Двадцать тысяч я уже получил, скидку на двух следующих пациентов пообещал, и формально всё было чисто: зверь здоров, контракт выполнен, до свидания.

Только вот Искорка при одном звуке голоса Золотарёва забивалась на дно таза и тряслась так, что вода ходила рябью. Я помнил это.

И помнил образы, которые она транслировала через эмпатию: холодный стол, слепящий свет, иглы, чужие руки, от которых пахнет химией, и ощущение, что из неё что-то забирают — горячее, важное, без чего она перестанет быть собой.

Что-то с ней делали. И мне нужно было понять что.

Я просунул пальцы между прутьев вольера и толкнул через эмпатию волну тепла — мягкую, осторожную, как стучат в дверь, когда не хотят напугать того, кто за ней прячется.

— Мордатая, — сказал я тихо. — Расскажи мне. Что они с тобой делали?

Искорка приоткрыла один оранжевый глаз. Посмотрела на меня из-под воды, и я ощутил лёгкое прикосновение — слабое, настороженное, как кошка, которая вытягивает лапу и тут же убирает.

И всё. Глаз закрылся, морда ушла под воду, и по эмпатии — пусто. Глухо. Как дверь, которую захлопнули перед носом.

Она закрылась. Не от меня — от всего мира, от любого, кто пытался заглянуть туда, где лежал её страх. Звери так делают, когда боль настолько глубокая, что проще замуровать её внутри, чем рисковать и показать.

Я навёл браслет. Скан подтвердил то, что я и так знал: каналы в норме, Ядро стабильно, терморегуляция работает. Физически она здорова. А то, что творилось у неё внутри, за пределами физики, в браслете не отображалось, потому что браслет — это техника, а страх — нет.