Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 62

— Барсик! Ты меня помнишь? Конечно, помнишь! Какие у тебя лапки, они двигаются! Ой, двигаются же! Доктор, его лапки двигаются! — и, не дождавшись ответа: — Саламндрочка! Привет, глазстенькая! Ты такая красивая! Пузыри пускаешь? Пускаешь!

— Это Пуховик и Искорка, — сказал я с порога.

— Пуховчиек и Искорочка, ути-пути, какие вы миленькие. Ой не могу!

«…громкая девочка… опять пришла… чешет за ухом… ладно, пусть чешет…»

Громкая девочка… Так Искорка называла другую девочку. А где кстати, Маша? Что-то она давно не появлялась. Неужели случилось чего?

Я стоял в дверном проёме подсобки и смотрел, как Ксюша Мельникова, ходячая катастрофа в очках-блюдцах, сидит на корточках между вольерами, одной рукой почёсывая Пуховика за ухом, а другой осторожно поглаживая Искорку по подбородку, и оба зверя — оба! — принимали это с выражением блаженства, которого я от них не видел ни разу.

Пуховик тёрся мордой о её ладонь и мерцал серебристыми искрами, а Искорка, которая обычно на прикосновения чужих реагировала шипением и температурой, лениво прикрыла глаза и пустила мыльный пузырь, который сел Ксюше на кончик носа.

Тишина в моей клинике закончилась. Я это понимал. Этот диагноз поставлен окончательно и обжалованию не подлежит.

Я тяжело вздохнул и вернулся в приёмную.

Дверь скрипнула.

На пороге стояла девушка в бежевом свитере — тонкая, с тёмными кругами под глазами и взглядом человека, который последние три дня не спал и держался на надежде. Я узнал её мгновенно: хозяйка Лори, та, что принесла мне теневого лори с надрывом оболочки Ядра и не смогла рассказать до конца, что случилось, потому что случилось всё из-за бывшего, который пнул клетку.

— Здравствуйте, — сказала она тихо. — Я за Муркой. Вы говорили, сегодня можно…

— Можно, — кивнул я и повернулся к подсобке: — Ксюша!

Из подсобки высунулась голова в очках.

— Да?

— Иди сюда. Встань рядом, смотри и учись, как нужно общаться с клиентами и выдавать пациентов. Ни слова, ни жеста, пока я не скажу. Понятно?

Она кивнула с такой серьёзностью, будто получила приказ на передовой, прошла в приёмную и встала рядом со мной, сложив руки по швам.

На лице её расцвела улыбка — широкая, лучезарная, профессиональная до такой степени, что я на секунду заподозрил, что она где-то тренировалась перед зеркалом. Впрочем, улыбка была искренняя, просто калибр зашкаливал.

— Присаживайтесь, — сказал я хозяйке, указав на оставшийся стул. — Сейчас принесу вашу Мурку.

Я прошёл в подсобку, открыл третий вольер. Лори лежала клубком, тени по шерсти скользили плавно и мерно, и когда я осторожно поднял её, она приоткрыла один глаз — тёмный, бездонный, с вертикальным зрачком и ткнулась мордочкой мне в запястье.

«…знакомые руки… не больно… домой?..»

— Домой, — шепнул я.

Навёл браслет — последний контрольный скан.

[Ядро: стабильно. Оболочка: целостность 97 %. Шов: зажил. Энергопотери: отсутствуют. Статус: выписка]

Девяносто семь процентов. Совсем недавно было семьдесят четыре, и оболочка расползалась под скальпелем, и Ядро вытекало тёмно-фиолетовыми клубами на стол. А теперь — девяносто семь. Ещё пара дней покоя, и будет сто.

Я вынес Лори в приёмную и аккуратно передал хозяйке. Та приняла зверя обеими руками, прижала к груди, и Лори мгновенно уткнулась мордой ей в шею и замерла, и тени по шерсти, которые в клинике шли ровно и спокойно, вдруг побежали быстрее, ярче, гуще. Зверь узнал хозяйку и растворился в ней, как ребёнок, которого забрали из больницы и наконец-то принесли домой.

Девушка всхлипнула. Тихо, коротко, уткнувшись носом в пушистый бок, и по щеке скатилась одна-единственная слеза, которую она тут же вытерла рукавом свитера, но я успел увидеть, и Ксюша тоже увидела, и у неё за стёклами очков предательски заблестело.

— Покой, — сказал я, заполняя карточку и проговаривая вслух, чтобы Ксюша слышала. — Никаких резких звуков. Кормление по часам — три раза в день, порция по весу, я сейчас напишу. Свет мягкий, рассеянный, прямых ламп избегать. Через неделю контрольный осмотр, запишу вас.

— Спасибо, — прошептала девушка. — Спасибо вам, доктор. Я думала… я боялась, что…

— Всё позади, — мягко перебил я, потому что видел, как дрожит у неё подбородок, и знал, что если не перебить, она расплачется, а если так, то расплачется и Ксюша, а тогда скорее всего она что-нибудь уронит, и момент будет испорчен. — Мурка здорова. Шов зажил. Ядро стабильно. Через месяц она будет бегать по потолку и прятаться в тенях, как прежде. Только бывшего с его ногами к ней больше не подпускайте. А если он будет также их распускать — скажите мне. Я разберусь с этим.

Девушка кивнула. Прижала Лори крепче, поблагодарила ещё раз — и ещё, и ещё, пока я жестом не показал, что благодарности принял, хватит… И ушла, бережно, как носят что-то хрупкое, ступая осторожно, чтобы не потревожить зверя, который спал у неё на груди, подёргивая хвостом.

Дверь закрылась.

Стало тихо.

Ксюша стояла рядом, и улыбка на её лице перешла из режима «профессиональная» в режим «я сейчас расплачусь от счастья», и нижняя губа подозрительно дрожала.

Я повернулся к ней.

— Ну что ж, — сказал я, и голос мой звучал ровно и тепло, потому что момент был правильный, и слова ложились в него точно, как скальпель ложится в руку перед первым надрезом. — Ты видела процесс. Приём пациента, осмотр, выписка, работа с хозяином. Поздравляю, Ксюша. Ты принята на работу. Сегодня выходишь в первую смену.

Ксюша перестала улыбаться.

Она поправила очки, которые, как обычно, сползли на кончик носа. Тяжело вздохнула — так вздыхают перед тем, как сказать что-то, от чего собеседнику станет плохо, и знают это, и всё равно говорят, потому что не сказать — ещё хуже.

— Ой, — произнесла она тихим, виноватым голосом. — А я как раз пришла вам сказать, что не смогу у вас работать.

Мир остановился. Дождь за окном замер. Флаконы на стеллаже перестали позвякивать. Даже Искорка в подсобке, кажется, задержала дыхание.

Я стоял, смотрел на Ксюшу Мельникову и чувствовал, как у меня дёргается левый глаз, и остановить это подёргивание усилием воли не получалось.

— В смысле? — произнёс я. — А зачем ты тогда сейчас стояла рядом, училась выдавать пета и улыбалась?

Глава 21

Ксюша стояла передо мной, и на её лице происходила борьба такого масштаба, что, будь это лицо побольше, туда поместился бы ещё и зрительный зал.

Вина боролась с желанием объясниться, желание объясниться — с пониманием, что объяснение будет звучать безумно, а понимание — с тем фактом, что объяснение всё равно придётся дать! Потому что я стоял в полутора метрах и смотрел на неё взглядом, от которого, по моему опыту, ординаторы в «Северной звезде» начинали заикаться.

Ксюша не заикалась. Она набрала воздуха, поправила очки, которые немедленно съехали обратно, и выдала:

— Я вчера вечером раскинула карты Таро.

Пауза.

Я ждал продолжения, потому что фраза «я раскинула карты Таро» в качестве объяснения чего-либо, кроме собственной доверчивости, продолжения требовала.

— И ещё проверила натальную карту, — добавила она, и тон её был таким серьёзным, таким прочувствованным, что на секунду мне показалось, будто речь идёт о результатах биопсии, а не о колоде картонок с нарисованными скелетами. — У меня сейчас ретроградный эфир в шестом доме исцеления.

Я моргнул.

— Ретроградный… что?

— Эфир! — она сказала это с нажимом, будто повторяла очевидное для ребёнка, который никак не может запомнить, что дважды два — четыре. — В шестом доме! Шестой дом отвечает за здоровье и служение. Когда эфир в нём ретрограден, всё, к чему я прикасаюсь в медицинских учреждениях, будет ломаться и падать. Это космический закон! Тот мешок с кормом — прямое доказательство.

Она говорила быстро, на одном дыхании, наращивая темп, как поезд, у которого отказали тормоза, и глаза за стёклами очков горели тем лихорадочным огнём, с каким горят глаза людей, абсолютно убеждённых в собственной правоте.