Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 63

— Я проклята на неуклюжесть, Михаил Алексеевич! — выпалила она, и в голосе её зазвенело подлинное отчаяние. — Я опасна для ваших пациентов! Я несу хаос!

Стало тихо.

В подсобке Пуховик чихнул. Снежинка вылетела из-за дверного проёма, описала дугу и приземлилась на мой рукав. Искорка пустила пузырь.

Я сделал глубокий вдох. Потом ещё один, потому что первого не хватило. Потом прикрыл глаза ладонью, и этот жест — рука на лице, пальцы сжимают переносицу — был жестом шестидесятилетнего профессора, который только что услышал от студента, что гравитация работает по понедельникам, а по четвергам у неё выходной.

Ретроградный эфир. В шестом доме исцеления. Карты Таро. Натальная карта.

Я, человек, который за свою карьеру провёл более четырёх тысяч операций на Ядрах аномальных существ, рассчитывал дозировки препаратов по формулам, которые будут изобретены через тридцать лет. И двенадцать часов назад ввёл зверя в искусственную смерть с точностью до миллиграмма.

Я стоял посреди своей клиники и слушал, как двадцатилетняя девочка объясняет мне, что не может работать ассистентом, потому что у неё ретроградный эфир.

Дед-профессор внутри меня встал из кресла, подошёл к внутреннему окну и тихо, с чувством, ударился об него лбом.

Я убрал руку от лица и посмотрел на Ксюшу. Она стояла, вжав голову в плечи, и ждала. То ли ответа, то ли подтверждения, что она действительно проклята, то ли, может, того, что я скажу «ну и ладно, идите» и отпущу её обратно в мир, где карты Таро определяют карьерные решения, а натальная карта заменяет трудовой договор.

— Ксения, — сказал я. И замолчал, потому что первые семь вариантов ответа, которые пришли в голову, были непечатными.

Восьмой оказался рабочим.

— Ксения, — повторил я. — Хаос несёте не вы. Хаос несут гравитация и кривые руки. И то, и другое лечится практикой.

Она открыла рот. Я поднял палец — жест, означающий «я не закончил», — и она закрыла.

— Мешок с кормом лопнул, потому что вы схватили его за верхний край вместо того, чтобы поддерживать снизу, — продолжил я. — Это ошибка техники, а не проклятие. Где тут ваш шестой дом?

Ксюша моргнула. Рот снова приоткрылся, но слова застряли.

— А вот что вы вчера сделали, — продолжил я, и теперь голос стал тише, потому что-то, что я собирался сказать, было важнее всего предыдущего, — когда я крикнул вам через стеклянную дверь и вы влетели в приёмную, где на столе лежал зверь с разорванной оболочкой Ядра, — вы взяли хирургический ретрактор, который видели впервые в жизни, и держали его над открытым Ядром двадцать минут. Двадцать минут, Ксения. Ни один мускул у вас не дрогнул. Я это знаю, потому что работал скальпелем в миллиметре от ваших пальцев, и если бы рука дёрнулась хоть на волос, я бы это почувствовал.

Она молчала. Очки сползли, но она не поправила их. Забыла, видимо, потому что слушала.

— Это не ретроградный эфир, — сказал я. — Это стальные нервы. Их не купишь, не выучишь, не вытащишь из натальной карты. Они либо есть, либо нет. У вас — есть. А неуклюжесть — это отсутствие фокуса, и оно проходит, когда человек занят делом, которое ему по-настоящему важно. Вы держали ретрактор так, потому что в тот момент вам было важно, чтобы зверь выжил. А мешок вы уронили, потому что в тот момент вам было важно произвести впечатление. Видите разницу?

Ксюша смотрела на меня. Очки висели на кончике носа, рот был приоткрыт, а в глазах за стёклами происходило что-то… Восторг. Тот момент, когда человеку говорят о нём правду, хорошую правду, и он не знает, как с ней быть, потому что привык только к плохой.

— Идите мойте руки, — сказал я. — Вы работаете. И точка.

Она моргнула. Поправила очки. Моргнула ещё раз. И улыбнулась — не той широкой, показной улыбкой, которую она натягивала для клиентов, а другой, тихой, от которой вся её мордашка собралась в комок, как у щенка, которому протянули руку.

— Хорошо, — прошептала она.

И пошла мыть руки.

Первый рабочий день Ксюши Мельниковой в должности ассистента Пет-пункта Покровского начался в десять утра, когда я перевернул табличку на «Открыто» и впустил первого пациента, и продолжился с той неумолимой логикой катастрофы, которая, если вдуматься, была вполне предсказуема, а если не вдуматься, то хотелось выть.

Я поручил ей простейшее: заполнять карточки, протирать стол между пациентами, подавать инструменты по команде. Три задачи. Элементарные, доступные любому человеку с двумя руками и минимальной координацией.

Проблема заключалась в том, что Ксюшина координация жила по своим собственным законам, которые с общепринятой физикой пересекались лишь эпизодически.

Первый пациент — чешуйница с расстройством пищеварения, рутина, пять минут работы. Я закончил осмотр, выписал рецепт и повернулся к стеллажу за антисептиком.

— Ксюша, протри стол, — велел я.

— Поняла!

Она схватила пульверизатор с антисептиком, нажала на рычаг — ничего. Нажала ещё раз, сильнее — рычаг заело. Ксюша нахмурилась, повернула пульверизатор к себе, потрясла, повернула обратно. И в этот момент я как раз шагнул к стеллажу за бинтом и оказался прямо перед дулом.

Рычаг отмер. Струя антисептика, копившая давление три нажатия, ударила мне точно в лицо — в упор, с полуметра, как из водяного пистолета.

Глаза обожгло. Я зажмурился, и мир мгновенно превратился в тёмное, жгучее, пахнущее спиртом пространство, в котором единственным ориентиром был голос Ксюши, взлетевший до ультразвука:

— Ой! Ой-ой-ой! Михаил Алексеевич! Простите! Простите-простите-простите!

И прежде чем я успел сказать «не трогай», она начала вытирать мне лицо рукавом своего свитера — шерстяного, колючего, от которого кожа взвыла дополнительно, а к запаху антисептика прибавился запах цветочного стирального порошка и чего-то, видимо, духов, которые она наносила на запястья.

Я стоял с закрытыми глазами, в абсолютной темноте, пока Ксюша елозила рукавом по моему лбу, щекам и подбородку, приговаривая извинения со скоростью пулемёта:

— Зато теперь у вас стерильное лицо. Тоже плюс.

— Достаточно, — сказал я, мягко перехватив её запястье. — Спасибо. Я продезинфицирован. Полностью. Включая брови.

Она отступила. Я промыл глаза водой из-под крана, проморгался, убедился, что зрение в порядке, и посмотрел на неё. Ксюша стояла с пульверизатором наперевес и с выражением человека, который только что случайно выстрелил из пушки и теперь ждёт, когда прибежит полиция.

— Стол, — напомнил я. — Только аккуратно. Под углом. Сверху вниз.

— Поняла!

Второй раз она попала в стол. Стол выжил. Прогресс.

Дальше пошло пестрее.

К полудню через мои руки прошли шестеро пациентов: чешуйница, летучая мышь-ехидна с воспалённым крылом, чей-то домашний жук-носорог с треснувшим рогом, младенец-хамелеонид, который менял цвет от каждого прикосновения и к концу осмотра был фиолетовым. Брюхорог с глистами и маленький водяной угорь, который выскользнул из рук хозяйки прямо на пол, и мы ловили его втроём — я, хозяйка и Ксюша. Причём Ксюша, надо отдать ей должное, поймала первой, правда, угорь тут же выскользнул из её рук тоже, но это были уже детали.

Между пациентами Ксюша заполняла карточки. Я объяснил ей формат: вид, класс, уровень Ядра, показатели, диагноз, назначения. Коротко, сухо, по делу.

К часу дня, воспользовавшись паузой, я потянулся к стопке карточек и начал проверять.

Первые три были заполнены приемлемо. Почерк оставлял желать лучшего — тройки по-прежнему маскировались под пятёрки, а буква «д» подозрительно смахивала на «б», — но информация была верной, формат соблюдён, и я уже начал думать, что, может быть, мои опасения были преувеличены.

Потом я открыл четвёртую карточку.

На первой строке значилось: «Пациент № 4: Мистер Облачко».

Мистер. Облачко?

Пудель-левитатор четвёртого уровня, стандартный декоративный вид, которого привели с лёгким расстройством эфирных каналов, — в медицинской карточке моего Пет-пункта был записан как «Мистер Облачко».