Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 77

Я знал это место. В прошлой жизни я проработал там четырнадцать лет.

И если эта махина, напичканная технологиями и специалистами, разводит руками над обычным Иглошерстным Барсуком второго уровня, то вариантов ровно два.

Первый: дежурная смена состоит из бездарей, которые получили лицензии по блату. В Госпитале Синдиката такое случалось, и чаще, чем хотелось бы признавать. Второй: патология настолько редкая, что современная наука этого времени её ещё не описала.

И первый, и второй вариант означали одно: Тобик умрёт, если я буду стоять на кухне у Зинаиды Павловны и размышлять.

— Зинаида Павловна, — сказал я и застегнул сумку. — Барсичке — полный покой. Не трогайте, не поднимайте, не переносите на другое место. Если начнёт беспокоиться — просто положите руку на живот и держите. Тепло и голос. Больше ничего не нужно.

Она торопливо закивала.

— А вы куда, Михаил Алексеевич? — поинтересовалась она.

— В Госпиталь.

Я уже шёл к двери, и Зинаида Павловна поднялась следом, прижимая к себе коробку конфет, как спасательный круг.

— Ой, спасибо вам, родной, спасибо! Вот я Машенькиной маме скажу, что вы едете, она обрадуется!

— Не звоните пока, — бросил я через плечо. — Я сам разберусь на месте.

Обещать было нечего. Я не видел зверя, не знал анамнез, не представлял, что именно с ним произошло. Но девочка сидит в коридоре госпиталя и ждёт, пока её Тобика усыпят, и это та единственная вещь, которая имела значение прямо сейчас.

На лестнице я набрал Ксюшу.

Три гудка. Четвёртый.

— Михаил Алексеевич! — голос в трубке вибрировал от энтузиазма. — Я всё сделала! Пуховика покормила, Искорке воду сменила, Феликс молчит, но я ему через покрывало сказала «доброе утро», и он щёлкнул клювом, по-моему, вежливо, а ещё я протёрла все поверх…

— Ксюша. Стоп.

Пауза. Я вышел из подъезда и зашагал к клинике. Быстро, почти бегом, потому что в сумке не хватало нескольких препаратов, а ехать в Центральный Госпиталь с неполным набором — всё равно что идти на операцию с одной рукой.

— Слушай внимательно, — сказал я. — Я сейчас зайду, заберу кое-что из шкафа и уеду по экстренному вызову. Надолго. Ты остаёшься за главную.

В трубке зашуршало. Я почти услышал, как Ксюша выпрямилась и расправила плечи.

— Поняла!

— Нет. Ещё не поняла. Сейчас поймёшь. Дверь запереть. Клиентов не принимать, записывать на завтра особо настойчивых, имя и контакт в журнал. Вольеры не открывать. К Искорке руки не совать — она в фазе глубокого сна, если разбудишь, плюнет огнём и промажет, а может и не промажет.

— А если…

— Пуховику — корм в синей банке, полная мерная ложка, не больше. Воду проверь через два часа. И ради всего, Ксюша… — я сделал паузу, подбирая слова, которые звучали бы достаточно серьёзно, чтобы до неё дошло. — Умоляю. Не пытайся «помочь» Феликсу. Не разговаривай с ним. Не заглядывай под покрывало. Не подноси к клетке пальцы. Он не котик и не совик из детской книжки. Он — непредсказуемый, нелицензированный экземпляр, и если он решит продемонстрировать свои способности в закрытом помещении, от клиники останется запах озона и твоё заявление на увольнение.

— Я поняла, Михаил Алексеевич! — Ксюша произнесла это с интонацией солдата, принимающего присягу. — Клиника в надёжных руках!

Я сбросил вызов и мысленно перекрестился.

Ядерный реактор оставлен под присмотром диснеевской принцессы. Но выбора не было — Ксюша при всей своей рассеянности обладала одним качеством, которое перевешивало все разбитые колбы и опрокинутые стеллажи: она любила зверей. Они это чувствовали и рядом с ней успокаивались, затихали, переставали нервничать. Для дежурства в пустой клинике этого хватит.

Должно хватить.

Я начал проверять сумку. Зонд-щуп для глубокой диагностики каналов — на месте. Набор алхимических реагентов — пересчитал, четырнадцать ампул, достаточно. Микрошприцы — три штуки. Запасная мембрана для браслета — последняя, но рабочая.

Я зашёл в клинику и добавил из шкафа флакон стабилизатора Ядра на литиевой основе и пузырёк с эфирным раствором, универсальный антишок для мелких млекопитающих.

Потом вышел, поймал такси на углу — старый мобиль с треснувшим дисплеем и водителем, от которого пахло дешёвым кофе.

— Центральный Фам-госпиталь. Быстро, — обозначил я.

Водитель присвистнул:

— Не дешёвое место. Зверюга заболела?

Я промолчал, и он понял, что разговоров не будет, и вдавил педаль.

Питер за окном менялся. Спальные кварталы с их панельками, дворовыми площадками и облезлыми вывесками «Продукты 24» уступали место проспектам, где асфальт лежал ровнее, фонари горели ярче, а вместо магазинчиков на первых этажах тянулись витрины корпоративных офисов с логотипами Синдикатов.

Центральный Фам-госпиталь вырос из-за поворота, как айсберг из тумана.

Стекло, бетон и хромированная сталь. Двенадцать этажей, фасад в холодно-синей подсветке, а над главным входом — голографический логотип Синдиката «Северная Звезда», вращающийся медленно и плавно, как планета вокруг собственной оси.

Парковка была забита дорогими мобилями — чёрными, лакированными, с тонированными стёклами. Рядом с моим такси они смотрелись как породистые грифоны рядом с дворовой собакой.

Я расплатился, вышел и остановился на секунду перед стеклянными дверями.

Знакомый запах. Стерильность, кондиционированный воздух и едва уловимый привкус ионизированного эфира от работающих сканеров Ядра. Он ощущался на языке, металлический, чуть кисловатый.

Четырнадцать лет я входил в эти двери каждое утро. Кивал охране, пил кофе из автомата на третьем этаже, переодевался в стерильный костюм в раздевалке для старшего персонала. Имел свой кабинет, свой код доступа, своё имя на двери.

Михаил Алексеевич Покровский, ведущий фамтех, отделение хирургии Ядра.

Теперь у меня нет ни кабинета, ни кода, ни имени на двери.

Ничего. Не впервой.

Стеклянные двери разъехались бесшумно, и я шагнул внутрь.

Холл Госпиталя выглядел так, как должен выглядеть храм корпоративных денег: мраморный пол, белые стены, потолок в три этажа, залитый рассеянным светом, от которого всё казалось чище и дороже, чем было на самом деле.

Плазменные панели транслировали 3D-модели Ядер различных видов — полупрозрачные, пульсирующие, медленно вращающиеся, цветные.

Бесполезно, но красиво.

За стойкой регистратуры сидели три администратора в идеальной форме цвета индиго с серебряными нашивками Синдиката на лацканах.

Посетителей украшала дорогая одежда, дорогие браслеты, дорогое выражение лица. Женщина в шубе несла на руках крошечного эфирного котёнка, завёрнутого в кашемировое одеяло.

Мужчина в деловом костюме разговаривал по смартфону, и на его запястье блестел браслет серии «Платинум», последняя модель, с голографическим дисплеем и встроенным анализатором высшего класса.

Я прошёл мимо, не задерживаясь. Не сюда.

Зону ожидания реанимационного отделения нашёл на четвёртом этаже — дальний конец коридора, за двумя постами охраны и стеклянной дверью с электронным замком.

Здесь мрамор заканчивался и начинался линолеум. Красивый, качественный, но линолеум. Госпиталь тратил деньги на фасад, а внутренности оставались как у любой больницы в мире.

На пластиковом стуле у стены сидела Маша.

Свернулась в комочек, колени подтянуты к груди, голова опущена, руки обнимают себя за плечи. Куртка та же — тонкая, не по погоде, слишком большая, с рукавами, закрывающими ладони.

Волосы спутанные, глаза красные, припухшие, и под ними лежали тени, которых у десятилетних детей быть не должно.

Рядом находилась женщина лет тридцати пяти, худая, измотанная, с таким же осунувшимся лицом. Машина мама.

Она сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела в потолок пустым взглядом человека, который провёл ночь в больничном коридоре и давно перестал надеяться.

Маша подняла голову.

Одна секунда. Глаза расширились, рот приоткрылся, и в этих глазах промелькнуло столько всего, что у меня перехватило горло.… неверие, надежда, отчаяние, радость.