Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 94

– Я бывал в тех цехах, – сказал я спокойно. – Проходил мимо, заглядывал в окна. Голый бетон, Семён Панкратович. Проводка обрезана, розеток нет, отопление отключено, на полу лужи от протечки, а в углу, если мне не изменяет зрение, растёт что‑то зелёное и, подозреваю, живое. Для вольеров это помещение в текущем состоянии не годится. Животным нужен свет, тепло, вентиляция, нормальный пол. Кислотному Мимику, – я качнул спящего зверя на руках, – нужен бокс с кислотоустойчивым покрытием, иначе он проплавит фундамент до грунтовых вод.

Панкратыч молчал. Ждал подвоха.

– Если я буду ждать, пока вы найдёте бригаду, закажете материалы, согласуете смету… – я сделал паузу, подбирая слова, – процесс может затянуться. На месяцы.

Попадание. Панкратыч дёрнул щекой. Строительная возня была его персональным адом – я это понял ещё по тому, как он обращался с текущим краном в коридоре моего Пет‑пункта: долго обещал вызвать сантехника, пока я не починил сам.

– И что ты предлагаешь, Покровский? – спросил он с интонацией человека, который знает ответ, но хочет услышать его вслух, чтобы было к чему придраться.

– Ремонт за мой счёт. Я нанимаю рабочих, закупаю материалы, делаю всё под ключ. Каждый чек кладу вам на стол, и сумма идёт, – я сделал паузу, чтобы выделить эти слова, – в зачёт арендной платы. Вы не тратите ни рубля и не тратите ни минуты. Помещение приводится в порядок за пару недель, а не за полгода. А вы получаете отремонтированный цех, который через пять лет, когда я съеду, сможете сдать втрое дороже.

Тишина. Панкратыч смотрел на меня. Потом – на дыру в полу, оставленную Мимиком. Потом – на оплавленный огрызок швабры.

И я видел, как в его голове, заточенной на тактику и стратегию, щёлкают шестерёнки расчёта: с одной стороны – нежелание уступать шантажисту, с другой – перспектива получить отремонтированное помещение, не вставая с дивана.

Дивану определённо полагалась премия.

– Чеки обязательны, – сказал Панкратыч.

– Каждый принесу, – заверил я.

– Согласование материалов тоже.

– По списку, до копейки.

– Несущие стены не трогать, только перегородки. Если хоть один кирпич выковырнешь…

– Семён Панкратович, – перебил я мягко, – я лечу животных, а не сношу здания. Стены останутся на месте.

Он выдохнул. Длинно, тяжело, с тем хрипом, который я уже научился узнавать – хрип капитуляции, замаскированный под служебный вздох.

– Ладно. Бери, – провозгласил он.

Ладонь сдвинулась, и ключи оказались у меня в руке. Холодные, увесистые, с зазубринами на бородках – им было лет двадцать, не меньше. Я убрал их в карман куртки, и они звякнули о подкладку.

– Спасибо, Семён Панкратович, – чуть улыбнулся я.

– Иди уже, – буркнул он, отворачиваясь к окну. – И тварь свою забирай. Если она мне ещё раз нагадит на паркет, я вычту из депозита.

– У меня нет депозита.

– Будет.

Я усмехнулся и пошёл к двери. Мимик на руках вздохнул во сне, из носа выплыл крошечный мыльный пузырик и лопнул у меня под подбородком с лимонным выдохом.

На пороге я обернулся.

– Панкратыч, – позвал я.

Он стоял у окна, спиной ко мне, массивный, тяжёлый, как шкаф.

– Чего? – буркнул он.

– А ты оказывается доброй души человек!

Пауза. Плечи его чуть дрогнули. Едва заметно, но я заметил.

– Иди, Покровский. Иди, пока я не передумал.

Я вышел.

Улица встретила мелким, колючим дождём, от которого хотелось поднять воротник и ускорить шаг. Питер в апреле – это когда природа обещает весну, но доставляет позднюю осень. Город‑обманщик, жулик в гранитной шкуре.

Я шёл к клинике, прижимая Мимика к груди обеими руками. Кевларовые перчатки выглядели так, будто их макнули в кислотную ванну – жёлтые пятна, подпалины, левая ладонь прожжена до второго слоя, но зверь внутри них спал крепко и ровно дышал. Успокоительное работало.

В кармане позвякивали ключи, и каждый шаг отдавался коротким металлическим звоном, который я про себя перевёл как звук победы. Маленькой, тактической, но победы.

Сорок квадратов. Голый бетон, рваная проводка и лужи на полу. Звучит паршиво, если ты пессимист. А если ты шестидесятилетний ветеринар в молодом теле, за карьеру оборудовавший клинику в подвале жилого дома, потом в бывшем автосервисе, а под конец – в списанном армейском модуле, это звучит как вызов. Приятный вызов.

Ассистентка есть. Ключи есть. Деньги в кассе тоже – после истории с Дроновым мне заплатили за Тобика, и сумма позволяла думать о ремонте без паники.

Через две‑три недели у меня будет настоящий стационар – отдельные боксы, вентиляция, кислотоустойчивое покрытие для вот этого конкретного пассажира, который спал у меня на руках и при каждой икоте выпускал мыльный пузырь с запахом лимона.

Стеклянная дверь Пет‑пункта отразила мою физиономию – мокрые волосы, мокрая куртка, дымящиеся перчатки, на руках белый пушистый комок. Выглядел я, надо полагать, как сумасшедший учёный после неудачного эксперимента.

Я толкнул дверь.

И замер на пороге.

В приёмной, посреди моей клиники, на моём чистом полу, который Ксюша вымыла сегодня утром, стоял…

Пухлежуй. Санин.

Ксюша сидела на корточках рядом с ним и самозабвенно чесала за ухом, отчего хвост‑обрубок Пухлежуя вращался с частотой вертолётного пропеллера, а на полу натекла лужица слюны размером с тарелку.

Пухлежуй блаженно закатил глаза. Язык колыхался, и кончик его лежал на Ксюшином ботинке. По приёмной разливалась волна счастья, такая густая и осязаемая, что даже эмпатию включать было не надо – зверь транслировал блаженство на весь район.

– Какого… он здесь делает? – вышло резче, чем хотелось.

Ксюша подпрыгнула. Пухлежуй перестал вращать хвостом и развернулся ко мне всей тушкой – глаза огромные, влажные, абсолютно счастливые, язык потянулся к моей коленке.

– Михаил Алексеевич! – Ксюша вскочила, поправила очки, которые съехали на кончик носа, и заморгала. – Вы вернулись! А я… ну… Тут такое дело…

– Я просил закрыть дверь и никого не впускать, – сказал я, и тон перешёл в режим, от которого в моей прежней клинике интерны начинали дышать через раз. – Конкретно, дословно: «Держишь оборону. Закрой дверь на замок, никого не впускай». Помнишь?

Ксюша покраснела. От шеи к щекам, потом до ушей, быстро и равномерно, как индикатор на термометре.

– Так это же Александр! – выпалила она, и в её голосе зазвенела та самая логика, которая казалась ей железной, а мне – безумной. – Ваш друг! Он сказал, что вы разрешили! Он такой весёлый пришёл, улыбается, говорит: «Ксюш, Миха сказал, что Пухля побудет тут пару часиков, мне по делам надо, я мигом!» Сунул мне его и убежал! Я даже рот не успела открыть!

Я сделал мысленное «рука‑лицо». Потом – ещё одно, для надёжности. Саня опять провернул классику: влетел вихрем, засыпал собеседника словами, сбросил проблему и испарился. Контрабандист до мозга костей. Любую ситуацию обращал себе на пользу, и при этом улыбался так искренне, что подвох замечали уже после того, как за ним закрывалась дверь.

– Ксюша, – сказал я медленно, стараясь не повышать голос, потому что кричать на Ксюшу Мельникову было всё равно что кричать на дождь – бесполезно, и потом совестно. – Когда я говорю «никого не впускать», это означает – никого. Включая друзей, родственников, президента Российской Федерации и лично Господа Бога, если он вдруг решит заглянуть с инспекцией. Понятно?

Ксюша кивнула. Часто, виновато. Очки снова поехали.

– Понятно. Простите. Он просто… Он такой убедительный был…

– Он всегда убедительный. Это его профессиональное свойство, – я вздохнул и посмотрел на пухлежуя.

Тот сидел на полу, пузатый, довольный, и пытался дотянуться языком до шнурков на моих ботинках. Глаза светились вселенской любовью ко всему живому, и ни тени осознания, что он тут незваный, нежеланный и категорически лишний.

«…человек! Тёплый человек! Хочу лизнуть! Вкусно пахнет! Мясом пахнет! И кислым! И ещё чем‑то! Хочу лизнуть всё!..»