Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 95

Голос эмпатии был таким радостным, что злиться оказалось физически трудно. Попробуйте‑ка сердиться на существо, которое любит вас всем своим полуторакилограммовым организмом и мечтает только об одном – облизать вам ботинок.

– Ладно, – сказал я. – Разберёмся.

И тут Ксюша заметила Мимика.

Глаза за очками расширились. Рот приоткрылся. Она наклонилась ко мне, к белому пушистому комочку на моих руках, и на лице проступило то самое выражение – древний инстинкт, старше цивилизации и сильнее здравого смысла, срабатывающий при виде чего‑то маленького и пушистого.

– Ой! – выдохнула Ксюша. – Михаил Алексеевич! Это кто? Это котёночек? Он такой… такой…

– Кислотный Мимик. Категория «Б», опасный ферал, плюётся секретом с PH около единицы. Прожигает чугун. Не трогай голыми руками. Не подноси к лицу. Не суй пальцы в пасть, когда проснётся.

Ксюша не услышала ни слова после «котёночек». Она протянула палец и осторожно погладила Мимика по макушке. Зверь вздохнул во сне и ткнулся носом в её ладонь.

– Бедная девочка, – прошептала Ксюша. – Смотрите, какая хмурая. Вся сжалась. Она же замёрзла!

Интересно. А ведь я так и не посмотрел какого Мимик пола. Пришлось тут же исправлять это упущение. После обозначенных процедур, я с удивлением обнаружил, что Ксюша оказалась права. И Мимик была девочкой. Очень ловко она определила пол по одной лишь мордочке.

– Ути‑бозетьки, какая хмурая крошка! Настрадалась, бедненькая. Назовём её… – она прищурилась, наклонила голову, как художник, оценивающий композицию. – Шипучка! Она же шипит, да? И пузыри пускает! Шипучка!

Я открыл рот, чтобы возразить. Но…

За сорок лет практики я усвоил одно простое правило: спорить с женщиной, которая уже придумала кличку зверю, бессмысленно. Кличка прилипает, как эпоксидная смола, и через сутки даже ты сам начинаешь её использовать, и ненавидишь себя за это, но ничего не можешь поделать.

Кислотный хищник из Тёмных Зон, способный проплавить стальной лист. Шипучка.

– Ладно, – сказал я. – Пусть Шипучка.

Ксюша просияла.

Я подошёл к смотровому столу и аккуратно уложил Мимика на чистую пелёнку. Зверь свернулся калачиком, белая шерсть расправилась, и на секунду он действительно выглядел, как обычный котёнок – крошечный, несчастный, с торчащими рёбрами.

Пасть приоткрылась, и между зубами надулся мыльный пузырь, жёлтый, прозрачный, с кислым запахом. Лопнул беззвучно, оставив на пелёнке маленькое пятнышко, которое тут же зашипело и побурело по краям.

Пелёнку придётся менять. Скоро и стол придётся менять, если не обзавестись кислотоустойчивым покрытием. Ещё один пункт в смету ремонта.

– Ксюша, принеси из шкафа стеклянный бокс. Третья полка, справа. Прозрачный, с крышкой на защёлках. Туда его временно поселим, стекло кислоту держит, – сказал я.

Ксюша метнулась к шкафу, и склянки на полках задребезжали от её энтузиазма. Я инстинктивно напрягся, но она вернулась с боксом в целости. Маленькое чудо, случавшееся примерно через раз.

Я переложил спящего Мимика в бокс, подстелив под него свежую пелёнку и кусок старого полотенца, которое было не жалко. Положил рядом блюдце с водой и второй кусок говядины из холодильника – проснётся голодная, будет чем занять пасть.

Защёлкнул крышку. Стекло запотело изнутри от тёплого дыхания зверя. Мимик спал, лапки поджаты, мордочка уткнулась в полотенце, и если бы не жёлтые пятна на ткани вокруг пасти, можно было бы решить, что это действительно Пуховая Нимфа.

– Так, – начал я, выпрямляясь. – Статус: Мимик временно размещён. Резервуар кислоты пуст, восстановление через час‑полтора. Ксюша, к боксу не подходить, пока он спит. Когда проснётся и начнёт шипеть – не паниковать, дать мясо, отойти. Если что – звать меня.

Ксюша кивнула, но взгляд её метался между боксом с Мимиком и Пухлежуем на полу – между двумя объектами обожания, как стрелка компаса между двумя магнитами.

И Пухлежуй решил проблему выбора за неё.

Он учуял.

Сначала тупоносая морда вытянулась в сторону стола. Ноздри раздулись, затрепетали. Потом глаза, и без того огромные, стали совсем круглыми, и в них зажёгся огонёк, который я уже научился распознавать: интерес.

Пухлежуйный интерес. А Пухлежуйный интерес означал, что в ближайшие тридцать секунд язык этого создания окажется на чём‑то, на чём ему категорически не следовало бы оказываться.

– Нет, – сказал я.

Поздно.

Пухлежуй рванул к столу. «Рванул» – сильное слово для существа, у которого длина ног составляла примерно пятую часть от длины туловища. Но он старался. Короткие лапки замелькали, пузо раскачивалось, и вся конструкция перемещалась по клинике с грацией перегруженной баржи, но с решимостью торпеды.

Он подкатился к столу, встал на задние лапы – шатко, неуверенно, балансируя, как тюлень на скале, – и просунул морду к боксу.

Мимик проснулся.

Мгновенно, как переключатель щёлкнули. Глаза распахнулись, голубые, с вертикальными зрачками, и зрачки сфокусировались на тупоносой бурой морде, которая нависла над стеклом и дышала на него с энтузиазмом паровоза.

«…БОЛЬШОЕ! БОЛЬШОЕ БЛИЗКО! ПАХНЕТ! ОПАСНО!..»

Паника ударила в эмпатию, как сирена. Мимик вскочил на лапы, шерсть встала дыбом, и он раздулся – визуально увеличившись раза в полтора, зашипел и ощерил пасть.

– Ксюша, отойди! – я шагнул к столу, но Пухлежуй оказался быстрее.

Он ткнулся носом в крышку бокса, защёлка не выдержала удара тупоносого тарана и отскочила, крышка откинулась, и пухлежуйная морда оказалась в двадцати сантиметрах от перепуганного новичка.

Мимик плюнул.

Кислотная капля вылетела из пасти – маленькая, жёлтая, размером с горошину. Последние крохи из опустошённого резервуара, всё, что детёныш смог наскрести после укола успокоительного и небольшого сна. Капля ударила пухлежую прямо в лоб.

Я дёрнулся вперёд, сердце ухнуло вниз, потому что кислота с PH около единицы на незащищённую кожу означала ожог третьей степени и экстренную нейтрализацию, если повезёт.

Капля зашипела на бурой шерсти. Маленькое облачко пара, запах лимона и жжёной шерсти.

А потом…

Ничего!

Капля стекла по густому, плотному меху, как вода по воску. Оставила влажный след, чуть желтоватый, и соскользнула вниз, на стол, где зашипела на пелёнке и прожгла в ней аккуратную дырочку.

Пухлежуй моргнул. Медленно, задумчиво, с выражением существа, которое только что получило по лбу горошиной и пытается понять, зачем.

Я стоял с вытянутой рукой и смотрел.

Эфирный жир. Конечно. Шерсть Пухлежуя, густая, плотная, пропитана натуральным эфирным жиром, который выполняет функцию терморегуляции и влагозащиты.

В Диких Зонах, где пухлежуи обитают бок о бок с кислотными насекомыми и щелочными грибами, этот жировой слой служил естественной бронёй. Не от всего, конечно, – взрослый Мимик прожёг бы и жир, и шерсть, и самого пухлежуя до костей. Но детский плевок, жалкий остаток из пустого резервуара? Скатился, как роса с капустного листа.

Биология. Абсурдная и восхитительная одновременно. Которая раз за разом доказывала, что природа знала, что делала, когда создавала пухлежуев неуязвимыми для всего, кроме собственной глупости и вокзальной шаурмы.

Мимик замер. Шерсть ещё стояла дыбом, пасть была открыта, но плеваться было нечем. Глаза расширились – зверь понял, что его главное и единственное оружие не сработало. Ужас в эмпатии сменился растерянностью.

«…плюнул… не помогло… большое не ушло… что делать…»

А Пухлежуй, не осознавший ровным счётом ничего из происходящего – ему плюнули в лоб, а он думал о том, что новое существо пахнет интересно, сделал то, что пухлежуи делали всегда.

Он облизал Мимика.

Язык прошёлся по белой шерсти от ушей до хвоста одним плавным, всеобъемлющим движением – мокрый шланг длиной в полтуловища, тёплый и неотвратимый. Слюна – густая, тягучая, с лёгким анестезирующим эффектом – накрыла Мимика целиком, как волна накрывает камень на берегу.