Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр - Страница 96

Мимик окаменел. Стоял на четырёх лапках, покрытый слюной с головы до кончика хвоста, мокрый, ошалевший, с прижатыми ушами, и в его голубых глазах медленно угасала паника, уступая место чему‑то совершенно новому.

«…тёплое… мокрое… не больно… не страшно?.. тёплое…»

Пухлежуй лизнул ещё раз. Для верности. Потом подсунул тупоносую морду под бок новенького, подтолкнул его вверх – легонько, как мать подталкивает щенка к соску, – и Мимик, не сопротивляясь, завалился набок, прямо в тёплую, густую бурую шерсть пухлежуйного бока.

Шерсть сомкнулась вокруг белого комочка, как одеяло. Мимик дёрнулся – раз, два. Потом затих. Потом из шерстяного кокона донеслось тихое, дрожащее урчание, похожее на звук, с которым заводится мотор очень маленькой, очень усталой машины.

Кислотный хищник из Тёмных Зон, категория «Б», представляющий угрозу для жизни при неквалифицированном контакте, сейчас лежал в шерсти травоядного толстяка с первым уровнем Ядра и мурчал.

Пухлежуй повернул ко мне морду. Глаза сияли тем самым невыносимым добродушием, от которого хочется одновременно засмеяться и сдаться.

«…маленький! Нашёл маленького! Маленький мокрый и грустный! Буду лизать пока не станет весёлый!..»

Ксюша стояла рядом и молчала. Руки прижаты к груди. Глаза за очками блестели.

– Михаил Алексеевич, – прошептала она голосом, в котором дрожало что‑то очень опасное, что‑то, граничащее со слезами умиления. – Они же… Он же… Он его усыновил!

Я снял кевларовые перчатки. Положил на стол. Посмотрел на дымящуюся левую, с жёлтыми пятнами и прожжённой ладонью. Потом – на двух зверей, один из которых мог проплавить сейфовую дверь, а второй – облизать Исаакиевский собор. Лежали вместе, в обнимку, посреди моего смотрового стола, и выглядели так, будто знали друг друга всю жизнь.

Я покачал головой.

– Ксюша, – вздохнул я. – Поставь чайник. И набери Саню. Скажи ему, что Пухля остаётся, но когда он вернётся за ним – мы поговорим. Серьёзно поговорим. С медицинскими терминами.

Ксюша кивнула и метнулась к чайнику.

Пухлежуй зевнул. Из пасти высунулся язык и лёг на стол, как мокрый шарф. Мимик в его шерсти перестал мурчать и ровно, глубоко задышал – уснул.

За окном шёл дождь. В подсобке негромко шуршал Пуховик. Из‑под покрывала Феликса доносилось демонстративное молчание, пропитанное праведным негодованием. Искорка пускала пузыри в тазу.

Обычный день. Кислотная атака, шантаж арендодателя, несанкционированное подбрасывание пухлежуя и межвидовое усыновление на смотровом столе.

Обычный день в моей клинике. Я бы не променял его ни на что.

Впрочем, эйфория, как ей и положено, продержалась ровно до тех пор, пока я не зашёл в подсобку.

Три вольера стояли вдоль стены. В первом лежал Пуховик – снежный барсёнок поднял голову, блеснул глазками и выпустил облачко холодного пара. Фиксаторы на задних лапках мигали зелёным, прогресс шёл, и барсёнок потихоньку учился шевелить левой задней. Во втором спала Искорка – огненная саламандра в тазу с тёплой водой, и вода парила, и от таза тянуло жаром, как от батареи. В третьем – никого.

А в приёмной на смотровом столе спал пухлежуй с кислотным хищником в шерсти, и через полтора часа у хищника восстановится резервуар, и он снова начнёт плеваться, и если плюнет на стол – прожжёт металл, если плюнет на пухлежуя – жир выдержит, но если промажет и попадёт на линолеум, на стену, на провод…

Я прислонился к дверному косяку и закрыл глаза.

Проклятая логистика. Можно быть лучшим диагностом на два поколения вперёд, видеть болезнь за три секунды и сшивать трещину в Ядре голыми руками, но если тебе негде посадить зверя – ты не врач, а клоун с дипломом.

Ладно. Думаем.

Пухлежуй – безобидный. Уровень угрозы – нулевой. Единственное оружие – язык и обаяние, оба летальны только для достоинства. Его можно уложить на коврик в приёмной, и он будет счастлив, потому что пухлежуи счастливы везде, где тепло, мягко и есть кого лизнуть. Проблема решена.

Шипучка – другое дело. Кислотный Мимик в предлинечной стадии, с восстанавливающимся резервуаром, перепуганный и непредсказуемый. Его нельзя оставлять в стеклянном боксе – он проснётся, запаникует, и если плевок попадёт в край стекла под углом, стекло лопнет. Нужна ёмкость, которую кислота не возьмёт.

Я повернулся к мойке. Тяжёлая, стальная, из тех, что делали в эпоху, когда в стране строили бомбоубежища и подходили к сантехнике с тем же энтузиазмом. Толщина стенок – миллиметра четыре, может пять. Нержавейка. Детский плевок с PH около единицы оставит на ней разводы, но не прожжёт.

Я выдвинул мойку от стены, застелил дно куском плотного брезента – того самого, в котором Саня когда‑то притащил пухлежуя. Положил сверху полотенце, поставил блюдце с водой и кусок мяса.

Получился импровизированный вольер: глубокий, гладкий, с отвесными стенками. Мимик в предлинечной стадии весил полтора кило и прыгать не умел – выбраться из мойки глубиной в сорок сантиметров ему не хватит ни роста, ни ловкости.

Временное решение. Уродливое, кустарное, недостойное даже самого захудалого приюта. Но рабочее.

Я вернулся в приёмную, осторожно извлёк Шипучку из пухлежуйной шерсти – зверёк пискнул во сне, дёрнул лапкой, но не проснулся, – и перенёс в мойку. Уложил на брезент. Мимик свернулся, ткнулся носом в полотенце и замер.

Пухлежуй на столе поднял голову, обнаружил пропажу и заозирался с выражением родителя, у которого украли ребёнка из коляски.

«…маленький?.. где маленький?.. был тут… пахнет тут… где?..»

– Тише, – сказал я. – Маленький рядом, в безопасности. А ты пойдешь в свободный вольер!

Я снял его со стола и отправил в пустой вольер, опустил на старый коврик. Пухлежуй обнюхал коврик, лизнул его, одобрил и улёгся, распластавшись, как блин на сковороде. Через десять секунд захрапел.

Теперь надо понять что здесь происходит. Я набрал Саню. Гудки шли долго – четыре, пять. На шестом щелкнуло.

– Братишка! – голос Сани ворвался в динамик вместе с шумом улицы: гудки мобилей, голоса, далёкий лай. – Как ты? Как Пухля? Пухля в порядке? Ты его покормил? Он капусту любит, если что, только мелко порезанную, а то давится!

– Александр, – отчеканил я.

Шум на том конце стих. Саня знал, что полное имя означает серьёзный разговор.

– Ты зачем скинул мне своего пета без предупреждения? Я ухожу на вызов, оставляю Ксюшу на хозяйстве с чётким приказом никого не впускать, а ты влетаешь и вручаешь ей зверя, которого по документам не существует. Она – ассистент на стажировке, а не камера хранения для контрабанды. И когда я предлагал, ты же не хотел его оставлять!

Пауза. На том конце загудел мобиль, кто‑то крикнул «двигай!», и голос Сани вернулся – приглушённый, будто он отошёл от толпы и прикрыл микрофон ладонью.

– Погода поменялась, Мих, – произнёс он совсем другим тоном, тихим и сосредоточенным, – я сейчас на задании. Серьёзный движ, мутный, подробности потом. Пухля будет мешать и привлекать внимание. Присмотри за ним пару дней, брат, лады? Я приеду, заберу, проставлюсь, чем хочешь. Корм куплю. Коврик новый куплю. Мих, ну пожалуйста, я сейчас реально не могу разговаривать, тут люди ждут…

– Саня…

– Всё, Мих, спасибо, ты лучший, я перезвоню!

Щелчок. Гудки.

Я посмотрел на телефон. Выругался про себя. Длинно, витиевато, с использованием терминологии, которую не печатают в учебниках по фамтехнологиям.

«Серьёзный движ, мутный». У Сани любой движ был серьёзным и мутным, от перепродажи контрабандных кормов до доставки чужих пухлежуев через полгорода. Но голос был другим – не обычный Санин трёп, а напряжённый, рваный. Что‑то действительно происходило. Или он стал лучше врать, что при его профессии было вполне вероятно.

В любом случае, пухлежуй остался у меня. Со всеми вытекающими. Точнее, со всеми вытекающими слюнями.

– Ксюша, – сказал я, убирая телефон. – Подойди.

Она подошла быстрым шагом, по дороге задев локтем стеллаж. Флакон с антисептиком покачнулся, но устоял. Прогресс.