Тяжелый случай (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 42

— Во-первых, мне нужна пара утренних платьев, — начала я.

Краска вернулась на щеки портнихи. Все же она попыталась направить меня на путь истинный:

— Я помню, вы показывали мне чудесные утренние платья. Неужели домашний наряд важнее впечатления, которое вы произведете на свет?

— Не утренние, — поправила я ее. — У меня есть дневные платья.

Утренние платья — местная разновидность халата. Застежка спереди, свободная талия, никакого корсета. В них прилично выпить кофе с утра, заглянуть к мужу обсудить домашние дела, строить прислугу. Но если кто-то приедет с визитом, утреннее платье уже не годится. Поэтому Анна их и не шила. С самого утра она затягивалась так, словно с минуты на минуту ожидала визита государя императора — ну, или она делала все чтобы у мужа не возникло соблазна смотреть на других, более нарядных дам.

— А мне нужно утреннее, — продолжала я. — Свободное и спокойное. Но такое, в котором не стыдно принять управляющего или выйти к прислуге. С практичными рукавами: достаточно просторными, чтобы не стеснять движений, но не слишком широкими, чтобы то и дело не обмакивать их в соус.

— О! Тогда позвольте… — Она достала чистый лист и начала быстро рисовать.

На утренних платьях не сделаешь себе имя и рекламу, но гонорар получить можно, и этот гонорар она собиралась отработать.

— Дальше, — сказала я, когда мы утвердили два эскиза и ткань. — Дневные платья, как вы знаете, у меня прекрасны. Однако у них есть один критический недостаток: их невозможно надеть без помощи горничной. А я поняла, что не хочу ни от кого зависеть. Поэтому мне нужно два новых, с застежкой спереди.

Мадам Дюваль подняла взгляд от блокнота, в котором стремительно чиркала карандашом.

— Без помощи горничной? Это… необычно для дамы вашего статуса.

В самом деле: одеваться самой, будто крестьянка какая-то?

— Зато практично, — пожала плечами я, не желая начинать дискуссию о статусе и феминизме. — И обратите внимание на проймы рукавов. Я должна иметь возможность поднять руку, когда мне это необходимо.

— О! — в который раз повторила портниха. Кажется, она никак не могла сообразить, зачем губернаторской жене размахивать руками, пусть даже дома.

— К слову, о практичности, — добавила я, наблюдая, как она делает пометки на эскизе. — Я слышала, сейчас появились швейные машины. Говорят, они делают строчку в десятки раз быстрее человека. Наверное, это очень помогает в работе.

Лицо мадам Дюваль перекосило так, словно я предложила ей подать на балу прошлонедельные щи.

— Машина? — Она произнесла это слово с непередаваемым презрением. — Mon Dieu, мадам! Эта бездушная железка годится разве что строчить солдатские рубахи и брезент для обозов! Истинное платье создается только руками живых мастериц. В каждом стежке — душа, мысль, индивидуальность! Машина никогда не вложит в работу душу. Мой модный дом ни за что не опустится до таких ремесленных поделок!

Я едва сдержала улыбку, напомнив себе, что не время дискутировать о промышленной революции.

— Как скажете, мадам, — примирительно кивнула я. — Вернемся к нашим платьям. Я хочу, чтобы они садились на облегченный домашний корсет, который мне тоже понадобится.

Как бы я ни относилась к этому сооружению, был у него один плюс. Жесткая конструкция держала вес множества юбок, распределяя его более-менее равномерно. Своего рода экзоскелет. Главное, его не затягивать.

— Но фигура… линия талии в домашнем корсете не так изящна!

Я не могла сказать, будто я совсем ее не понимала. Дома тоже хочется быть красивой. Однако если даже дома приходится все время быть затянутой так, что невозможно дышать — зачем такой дом нужен вообще?

— Я готова потерпеть гипок… невозможность как следует вдохнуть часок-другой по какому-нибудь случаю. Но не собираюсь падать в обморок по три раза в день ради идеального силуэта.

Мадам Дюваль молчала добрые секунд пять. В мире, где талия в сорок сантиметров считалась проявлением благородства происхождения, а обморок — неотменяемым признаком принадлежности к женскому полу, мои слова звучали ересью.

— Это так непохоже на вас, — медленно произнесла она.

— Тяжелая болезнь и потери несколько меняют взгляды на жизнь.

— О, мадам! — В ее голосе прорезалось профессиональное сочувствие. — Вы так молоды, а уже такое испытание! Господь милостив: он сохранил вам жизнь, а чистая душа вашего малыша наверняка умиляется вам с небес.

— Не сомневаюсь в благодати Господней, — кивнула я. — Однако вы понимаете, что после такого пойти на бал в новом платье было бы несколько… неаккуратно. Если бы не обязанности хозяйки дома, я бы вообще пропустила бал, однако noblesse oblige…

— О да! Свет так жесток и несправедлив! — закивала она. — Никто не оценит ваше самопожертвование, зато все скажут…

— Что губернаторша совсем потеряла всякий стыд, выйдя красоваться через три недели после смерти младенца, — договорила я за нее. — Несмотря на то, что официально я не в трауре. Теперь вы понимаете, почему я считаю новое платье совершенно неподобающим.

Мадам Дюваль помолчала. Казалось, еще немного, и я увижу, как в ее глазах мелькают цифры калькулятора.

— Вы совершенно правы, — сказала она наконец. — Новое бальное платье сейчас было бы… нет, не просто неаккуратно. Это было бы ошибкой. Я рада, что вы это понимаете, мадам, далеко не каждая дама на вашем месте устояла бы перед соблазном.

Если портновское мастерство она освоила хотя бы вполовину так же хорошо, как высокое искусство переобуваться в прыжке, то понятно, почему она стала самой дорогой портнихой в губернии.

— Однако позвольте спросить: когда вы в последний раз примеряли ваши бальные платья?

— Никогда, — пожала плечами я. — Вы же знаете, я считала, будто дважды появляться в одном и том же обществе в одном и том же платье — дурной тон.

Так что у меня теперь здоровенный сундук один раз надетых бальных платьев. Жаль, я не селебрити: пустила бы их с молотка и заработала бы целое состояние.

— Мадам, простите меня, но я буду с вами откровенна так, как, наверное, бывает откровенен только врач или священник. На платье к рождественскому балу мы с вами подтягивали талию повыше, чтобы скрыть ваше деликатное положение. С тех пор много воды утекло. Ваша фигура по-прежнему прекрасна, но она изменилась…

Я хмыкнула. Еще бы не изменилась. Я шагнула к зеркалу, в которое все это время избегала смотреть, чтобы не шарахаться от незнакомки. Что ж, пора оценить, что мы имеем.

Круги под глазами, кажется, стали меньше по сравнению с первым днем, когда я встала. Волосы тусклые и здорово поредели. Это объяснимо и со временем наверняка исправится, но все же неприятно. Щеки ввалились, как и ямки над ключицами, в декольте торчат ребра. На вид болезнь стоила этому телу килограммов десять.

— Несомненно, вскоре вы вернете себе прежние прекрасные формы, — поторопилась успокоить меня Дюваль. — Однако сейчас платье будет сползать с плеч, а пустоту в лифе невозможно заполнить, даже если подшить изнутри оборочки. Разве что, по примеру наших бабушек, сделать вам восковый бюст.

Я хихикнула: оказывается, фальшивая грудь — не изобретение последнего времени.

— Платье можно подогнать. — Я развернулась к ней.

— Разумеется. Но я бы осмелилась предложить вам подумать еще раз. Вы правы, выйти в новом платье — дать повод для пересудов. Но появиться на балу в платье, которое весь местный свет успел и оценить, и обсудить, а кое-кто — и скопировать, значит показать всем, что вы не успели оправиться после болезни.

— Но это правда.

Да после такой болезни за две недели и терминатор не оправится.

— Мадам, кого интересует правда? Одни скажут, что вы запустили себя. Другие — что у вас совсем нет сил. Третьи — что его превосходительство не может позволить себе заказать жене новое платье. И неважно, что те же самые люди прекрасно помнят, сколько стоили ваши прежние наряды: злые языки не утруждают себя логикой, мадам. — Она тараторила, не давая мне вставить ни слова. — Между прочим, вдова Белозерова заказала у меня роскошное платье для своего первого выхода после траура. Она считает, что после такого перерыва весь свет будет смотреть на нее. Но, мадам, вы же понимаете… — Она выдержала паузу. — На самом деле все и всегда смотрят на губернаторшу.