"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Седой Василий - Страница 681

— Но вот же ее рисунки, — кладет на стол листы бумаги Медников.

— Хозяйка была горазда бумагу марать, — пожимает плечами Варвара.

И больше от нее ничего интересного им выудить не удается — даже про рубин она ничего сказать не может. Может, и завалялся такой посреди других цацок, а может, и нет, за драгоценности Настасья отвечает.

То ли им опыта не хватает, а то ли и вправду досталась на редкость нелюбопытная и не любящая рассуждать попусту свидетельница.

Настасья — девица совершенно иного склада. Молоденькая, с темными живыми глазами и некрасивым, подвижным личиком, она приветствует их шквалом вопросов:

— А вы что-то новенькое выяснили, да? Поэтому меня сюда пригласили? Бог мой, неужели убивца поймали?

— Коли бы поймали, вас бы не тревожили, — заверяет ее Медников удрученно. — Настенька, а не случилось ли у Аглаи Филипповны в Кисловодске интрижки?

— Нет, — с такой поспешностью отвечает она, что даже нечувствительная к чужому вранью Анна немедленно замечает неладное.

— Да неужели? — сыщик и перед этой горничной раскладывает злополучные эскизы, которые второй день путешествуют с первого на второй этаж, из допросной в допросную. — А это кто?

— Да кто ж его знает, — изумляется Настасья, — без лица и не признать человека… Может, Уваров, коий Париса играл… Плечи похожи.

— Какого еще Париса?

— Греческого, вестимо. Ой, неужто вы не смотрели? Даже я три раза бегала, мне Аглая Филипповна билеты дарила… Галерка, да что с того! Орут они в своем театре — будь здоров. Коли не видно, так слышно. Уж Аглая Филипповна бесилась-бесилась, что ей Агриппина досталась! Она-то в Поппею целилась, а поди ж ты! Режиссер сказал, возраст уже не позволяет молоденьких играть… Перебила всю посуду, мы едва попрятались!

— Постойте, — пытается уследить за вихрем этих словоизлияний Анна. — Сколько лет Агриппине в пьесе?

— Так взрослый сыночек у ней… Нерон готов ухлопать свою мать Агриппину, а Агриппина влюблена в молодого Париса… Страсти кипят — ух! А в конце Аглая Филипповна вопит душераздирающе: так бей же в грудь, вскормившую Нерона!.. И падает, страдалица… Я плакала ажный раз!

Анна только моргает. Давно ли в театрах этакое ставят? Впрочем, отец никогда не ценил представлений, где не поют и не танцуют, тут она совершенно не сведуща. Феофана бы сюда, вот уж ценитель и знаток!

— Когда стало известно, что в этом сезоне Вересковой предстоит играть героиню в возрасте?

— В начале лета, кажись. Она посуду перебила да велела чемоданы паковать… А потом пила нарзаны, зубрила роль и злилась, злилась! Ей-то всë казалось, что она еще Джульетта! — в голосе молоденькой Настасье сквозит нескрываемое злорадство.

— Так, может, от того характер и попортился, а вовсе не из-за любви? — уточняет Медников.

Девица куксится.

— Да нет, точно вам говорю: отвергли ее, — говорит она убежденно.

— И кто же отверг, коли не было интрижки?

— А оттого и не было, что отвергли!

Кажется, они запутали друг друга.

— Анастасия, — строго произносит Медников, — перестаньте тараторить и отвечайте прямо. Что за кавалер появился у Вересковой в Кисловодске?

— Так не появился, — упорствует горничная. — Он на нее и внимания не обращал, а уж она вилась-вилась кругами, что та кошка по весне.

— Как выглядел кавалер? Как его звали?

— Не помню, — супится она. — То ли Павловский, а то ли Дубовицкий… А может, и вовсе Лохвицкий. Да все они там одинаковы, усы кольцами закрутят и гуляют с тросточками! Но сразу видно: человек благородный, образованный, с чистыми помыслами…

Анна хмурится. Чистые помыслы еще ладно, Раевский всегда ловко изображал одухотворенность. Но вот как он мог пройти мимо обеспеченной актрисы, которая прибыла на воды в самых расстроенных чувствах? Может, ловил рыбу покрупнее? А может, права Варвара: Верескова была не из тех, кому легко вскружить голову. Уж она-то разных обхождений навидалась, это вам не скучающая в унылом замужестве наивная простофиля.

Но летом актриса была особенно уязвима, поскольку столкнулась со зловещей неотвратимостью: ожидающей ее старостью. Для обычной женщины это болезненно, но терпимо. А для примы?

Могла ли она воспылать внезапным пылом к благородному кавалеру с усами и тросточкой?

Или это совершенно не в ее характере?

Кто из горничных врет?

— Лилии что-то значили для Аглаи Филипповны? — спрашивает она задумчиво.

У Медникова расширяются глаза: про цветы он, кажется, совершенно забыл в суматохе.

— А то как же, — с готовностью сообщает Настасья. — Барыня их терпеть не могла. Голова у нее от них пухла. Однажды реквизитор поставил их на сцену, так выгнали того реквизитора…

— А песенка эта? Про волны и звезды?

— Этого я не знаю. У нас и патефона не было! Уж я просила-просила Аглаю Филипповну купить, а она ни в какую. Пуще любых песенок тишину любила.

— В Петербурге у Аглаи Филипповны был сердечный друг? — спрашивает Медников. — Прежде вы говорили, что не знаете, но может, вспомнили кого?

— Коли и был, нам о том неизвестно, — твердо повторяет Настасья. — Натура у барыни была театральная. Положено ее Агриппине влюбиться в Париса, так и Аглая Филипповна могла Уварова в спальню позвать, чтобы, стало быть, жарче на сцене играть. Вы в «Декадансе» ищите, всë вокруг него в ее жизни вертелось.

— Поищем, — хмуро обещает Медников. — Сей рубин вам знаком?

— Да вы уж спрашивали! Не помню я камня без оправы…

А Анна думает, что если горничная с ними честна, то не могло это быть красиво обставленным самоубийством. Лилий и музыки Верескова бы не потерпела в своем посмертном представлении.

Банкирша Липина пьет чай из расписанного хохломой пузатого самовара, когда лакей приводит их в столовую.

— Полиция? — чуть испуганно, но в то же время заинтригованно восклицает она. — Вот уж неожиданность! Что же понадобилось сыщикам в нашем доме?

У нее очаровательно круглые щеки, толстые косы, вишневые губы. Хороша банкирша, кругла и бела, хоть картину с нее пиши.

— Вы простите, что мы так вваливаемся, — куртуазничает Медников, расшаркиваясь и кланяясь. — У нас и дельце-то пустяковое, крохотное совсем. Вот эта безделушка интересна… Знакома вам?

И он протягивает Липиной снимки. Она опускает на них взгляд и тут же хватается за сердце.

— Батюшки мои, — стонет протяжно, вскакивает с места и проворно закрывает двери. — Это еще откуда взялось?

— Ювелир Кауфман сообщил, что огранил сей рубин в слезу по заказу вашего мужа.

— Тю, так это когда было! — взволнованно машет она руками. — Почитайте, уже несколько лет прошло… А камень я еще в прошлом году потеряла… Такая досада.

— Где потеряли? При каких обстоятельствах?

— Да знала бы где, там бы и сыскала, — вымученно улыбается она, бисеринки пота выступают над верхней пухлой губой.

— Сложно потерять этакий булыжник, — упорствует Медников, — чай, не на себе носили.

— Вот именно что на себе… На поясе. Носила-носила да и обронила. Очень даже запросто, очень даже может быть!

— Если на поясе — значит, в оправе?

Липина молчит, понурившись.

— Ирина Степановна, — проникновенно говорит Медников, — этот рубин был найден в груди мертвой актрисы Вересковой.

— Ах, что вы говорите! — почти кричит она и, пошатнувшись, падает на диван.

— В газетах писали об этом деле. Неужели не читали?

— Да я-то тут при чем!

— Это мы и пытается понять, — спокойно объясняет он. — Каким образом вы связаны с примой «Декаданса»?

— Никаким, уверяю вас. А теперь вам лучше уйти… Мне совершенно нечего сказать об этом дурацком камне!

— Хорошо. Но вы же понимаете, что нам придется вызвать вас в полицию, чтобы взять показания. А также пригласить вашего мужа.

— Роман Соломонович тут тем более ни при чем! — машет она руками. — Ах, чтоб вас! Навязались на мою голову…

— Ирина Степановна…