"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Седой Василий - Страница 682

— Я потеряла камень прошлым летом в Ялте! — выпаливает она с отчаянием. — Снимала меблированные комнаты возле моря, вот меня и обокрали!

Анна закрывает глаза, вдруг поняв, что же случилось. Хорошенькая банкирша — очередная жертва Раевского, отдавшая прощелыге свои драгоценности. Разве признаешься в таком мужу? Вот она и путается между ограблением и потерей.

Но правда такова: сначала камень был у Раевского, а потом оказался в груди Вересковой. Еще совершенно неясно, как же это произошло и что это значит. Но кажется, Архарову хватит причин, чтобы включить поимку жиголо в расследование убийства.

— Вам всë равно придется поехать с нами, — говорит она обреченно. — Потребуется составить портрет мужчины, которого вы так неосторожно одарили своим расположением.

Банкирша Липина тихонько ахает и теряет сознание.

Наблюдать за тем, как работает Началова, сплошное удовольствие. Видно, что она не только хорошо освоилась с ликографом, но и изучила все пластины, поскольку довольно уверенно выбирает глаза, носы и челюсти, следуя за бессвязными объяснениями банкирши.

Несчастная Липина едва лепечет и поминутно оглядывается на дверь, будто ожидает: вот-вот ворвется муж и потребует объяснений, а то и вовсе развода.

Всë это невыносимо тяжело для замужней женщины.

Анна сидит на подоконнике, наблюдая за процедурой, и задается вопросом: стоили ли несколько жарких ночей подобной расплаты? Всю жизнь потом терзаться страхом и раскаянием?

Отчего страсть так безжалостна? Отчего она лишает тебя всякой защиты? Ты несешься прямо к пропасти и не думаешь натягивать поводья.

Когда Началова выводит на бумагу получившийся портрет, Анна и без того знает, что там увидит. Но всë равно смотрит и не может отвести глаз.

И правда, Ванечка обзавелся роскошными усами и начал гладко зачесывать кудри. Черты его лица, вышедшие из ликографа, — неживые, шаблонные, но это всë еще он.

Анна вздыхает и забирает себе одну копию.

— Скажу сразу, что отнесу сие прямиком Александру Дмитриевичу, — сухо говорит она Началовой. — Не утруждайте себя новыми доносами.

— Это вовсе не…

— Да как ни назови, — отмахивается она и выходит, предавая дальнейшую судьбу Липиной в руки Медникова.

Архарова снова нет. Анна заглядывает к сыщикам: там только Бардасов.

— И Прохоров куда-то уехал? — спрашивает она обеспокоенно.

— Александр Дмитриевич отправился навестить спрятанного им Гаврилу-барина, а Григорий Сергеевич присматривает.

— Мертвого Гаврилу-барина?

— Так в газетах написано, что живой, стало быть, правда, — смеется Бардасов.

Ну до чего они все тут беспечны!

По лестнице кто-то бежит, грохоча сапогами. Тревожный набат в голове Анны набирает громкость: бам! Бам! Бам!

— Беда, Андрей Васильевич! — кричит посыльный Митька еще из коридора.

Глава 27

— Только тихонечко, — предупреждает их молоденький врач в темном мундире под белым халатом. — Больному совершенно нельзя волноваться. Острый припадок миновал, но сердце у него никуда не годится.

Анна подавленно кивает и осторожно входит в палату при Спасском полицейском управлении. Здесь всего несколько коек, на одной из них крепко дрыхнет пожилой дядька с перемотанной головой, а на другой лежит серый, изможденный Прохоров, такой слабый, что у нее тоже сердце никуда не годится — обрывается и падает вниз, к желудку.

— Григорий Сергеевич, да как же так, — растерянно говорит Бардасов.

Старый сыщик едва поднимает тяжелые веки и тут же их опускает. Его лицо искажается в злой гримасе.

— Как же невовремя я свалился, — шепчет он еле-еле. — Подвел Сашку…

Пронзительно пахнет сердечными каплями и камфорой. Анна гадает: подвел — это значит: не спас? Или подвел — это значит оставил без присмотру? Но она не осмеливается уточнять. Только пожимает вялую руку:

— Ничего, всё обойдется.

Анна понятия не имеет — обойдется ли. Прохоров должен был прикрывать Архарова, но ведь не в одиночку же? Там наверняка остались жандармы и какие-нибудь филеры, да шеф тоже не лыком шит, а все одно — тревожно и страшно.

Она садится на грубо сколоченный табурет у постели больного и бездумно смотрит на безликие стены, где одинокая икона соседствует с портретом государя.

Григорий Сергеевич, так часто бивший ее в самые глубокие раны, не стал для нее родным и любимым. Но он стал кем-то куда важнее: своим человеком. Тем, с кем они делили опасность и тем, кто в итоге принял ее, вместе с прошлым и настоящим.

Она ничего не говорит и ничего не спрашивает, чтобы ненароком не вызвать нового приступа. Только жалеет, что так и не научилась молиться, как будто самое время.

Бардасов негромко переговаривается с доктором — доносятся лишь обрывки: «абсолютный покой», «постельный режим», «горчичники на грудь, грелки, диета»…

— Зина вас мигом поставит на ноги, — успокаивающе шепчет она. — Вот увидите, она мигом примчится, как только узнает.

Теперь Анна корит себя, что сама не додумалась сообщить подруге о произошедшем. Но они с Бардасовым так испугались, так спешили…

Впрочем, новости в отделе СТО разлетаются быстро.

При упоминании Зины слабая улыбка касается бледных губ.

— Вот еще, — шепчет Прохоров. — Будет мной командовать… ей только дай волю.

И правда, Зина появляется быстро, с голубевским саквояжем в руках, тем самым, с которым Анна ездила в Москву.

— Я переезжаю к Григорию Сергеевичу, — заявляет она с порога. — А из буфета пусть хоть увольняют! И нечего изображать из себя умирающего, — набрасывается она на Прохорова. — Ишь! Придумали тоже! Отчего тут так душно? Где свежий воздух? — и она игнорирует возмущенного доктора, открывает окно. — Когда можно будет увести пациента из вашего тоскливого учреждения?

— Да хоть сейчас, — молоденький врач явно горит желанием избавиться от пациента, вокруг которого столько людей хлопочут. — Только не трясите по дороге. А дома — сразу в постель.

— Сразу, сразу, — соглашается Зина. — А вы думали, мы танцевать поедем? Нуте-с, где там ваши бумажки с назначением? Андрей Васильевич, голубчик, сбегайте пока в аптеку за углом, да купите все необходимое.

И Бардасов тоже подчиняется этой кипучей энергии, молча принимает рецепты, торопится за лекарствами.

Анна склоняется и целует Прохорова в щеку:

— Выздоравливайте, Григорий Сергеевич. И не волнуйтесь о своем Сашке, его ведь вы всему научили.

Кто бы еще ее саму в этом убедил. Хуже нет, чем терзаться неизвестностью и не знать, у кого раздобыть хоть крупицы информации. Жандармы, которые привезли Прохорова, давно уже умчались, и не догонишь.

Остается только терпеливо ждать, когда что-то прояснится.

Втроем с Зиной и Бардасовым они помогают пациенту добраться до дома — обложив старика подушками и сто раз предупредив извозчика, чтобы вез пассажиров бережно.

Анне уже доводилось бывать в прохоровской квартире, в тот вечер, когда из нее лепили эксцентричную вдовушку. С тех пор мало что изменилось в неуютных, чисто прибранных комнатах. Они укладывают хозяина в постель, и оттого, что он едва-едва перебирает ногами, начинает казаться, что надежды на улучшение нет.

Но Зине все равно, Зину не пронять. Она вдумчиво читает назначения, хмурится, вносит какие-то исправления и решительно выставляет их с Бардасовым вон, чтобы не путались под ногами.

Идти ей некуда, но Анна все равно возвращается в контору, несмотря на то, что уже вечер.

Ночной дежурный на вопрос об Архарове лишь глазами лупает:

— Анна Владимировна, я только-только смену принял, не могу знать, появлялся шеф или нет!

Она поднимается наверх, но все двери закрыты. Анна стоит несколько минут в пустом коридоре, а потом собирается с остатками трезвомыслия и служебным пар-экипажем возвращается домой. И даже филера Василия нет, вместо него — угрюмый и точно такой же, совершенно безликий тип, который отказывается отвечать на вопросы.