"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Седой Василий - Страница 700

Слышно, как Василий, совершенно не скрываясь, идет следом — не слишком близко, но и не очень далеко. Она понятия не имеет, что будет делать, просто гуляет, и яркое зимнее солнце серебрит снег яркими искрами.

Здесь тихо, только редкие горничные спешат по поручениям, да вот — неугомонная барыня, вставшая спозаранку, катится на санях, запряженных лошадкой с бубенцами. Анна отходит к тротуару, уступая ей дорогу, ведет рукой по витым перилам.

Она просто еще раз взглянет на дом, что в этом дурного?

Знакомая будка сапожника, кажется, проросла здесь из глубины веков. Возможно, именно вокруг нее когда-то и построился город. Закорючка, на которую Архаров поймал ее в свои сети, все еще намалевана на облезлом деревянном боку будки, видать, мастер поленился закрасить, а может, отложил до Пасхи, когда всяк пытается убрать, обновить и украсить все вокруг. Неужели будет весна?..

Анна смотрит на тайный знак ее любви — то ли птица, а то ли рука сорвалась — и не может поверить, сколько всего произошло с того промозглого дня, когда началась ее новая жизнь.

Она гладит стрелку, приведшую ее к Архарову, и спрашивает себя: можно ли так перемениться? Не слишком ли легко она упала в объятия нового мужчины? Не слишком ли быстро забыла, к чему приводят мечты?

Еще несколько шагов, и вот он — особняк, который снимал когда-то Раевский. Скособоченный снеговик во дворе подтаивает на солнце, неубранные качели свисают с дерева и теряются в сугробе.

Анна подходит близко, к самой ограде — занавески теперь иные, да ставни в иной свет выкрашены, вот и все перемены.

Снег скрипит за спиной — Василий не удержался и решил вмешаться? Да нет, шаги куда легче, куда медленнее.

Обернувшись, она видит мальчишку лет тринадцати в шинельке гимназиста. Под глазом свежий фингал, губа разбухла, шапка сбита на макушку, дикий вихор топорщится кверху.

— Сударыня? — вежливо обращается к ней гимназист. — Вы к нам?

— Это кто ж тебя так разукрасил, дружок? — сочувственно ахает Анна. — Снега приложить бы.

— Да ну, — он независимо дергает плечом. — А кто Ваньке разрешал мне подножку ставить? Мало я его мордой в сугроб сунул! А вот поди ж ты, теперь меня еще и дома вздуют.

— Тебя с уроков выставили? — догадывается она.

— До класса я вообще не добрался, — сообщает он с достоинством, — прям на крыльце и схватились. А потом за ухо — и вон… А чего ж, каникулы с завтрева, авось и заленится учитель ябедничать…

— Можно подумать, что все твои подвиги на лице не размалеваны, — ехидно замечает Анна.

Он вздыхает только, трогает губу, морщится.

— Так вы к маменьке? Она в это время по лавкам променадничает, раньше обеда не ждите.

— Да нет, — Анна делает шаг от ограды. — Просто жила когда-то в этом доме, вот и взгрустнулось.

— Врете все, — бесстрашно заявляет гимназист. — Тут прежде жулик бесчинствовал, маменька каждый день его за дела противоправные благодарит, мол въехали сюда по дешевке…

— Правильно, бесчинствовал жулик, — соглашается Анна. — А я была его невестой.

Гимназист придирчиво ее оглядывает и явно не считает пригодной для ухаживаний. Хмыкает только.

— Эко вас угораздило, — по-взрослому умудренно говорит он, — жуликом охмуриться. И чего дальше-то?

— И ничего, — весело отвечает Анна, потому как все происходящее кажется ей нелепым фарсом, насмешкой над прошлыми прегрешениями. — Клад у меня припрятан в этом доме, вот и не дает мне покоя.

— И опять враки, — уверенно заявляет гимназист. — Я весь дом сверху донизу облазил, нет тут никаких кладов.

— Пусть враки, — не спорит Анна. — Какая уж теперь разница.

— А такая, что покажите, коли есть, — требует он.

— Клад свой показать? А ну как отберешь у меня? Ты вон какой бравый и задиристый, один синяк под глазом вместо медали. Завтра будет сиять почище фонаря.

Он краснеет от ее глупостей. Кажется, прежде ему встречались только приличные взрослые.

— И ничего не отберу, — бурчит возмущенно. — Мне больно любопытно, где вы что припрятали, только я с вас глаз не спущу.

Анна замирает, растерянная. Какое неожиданное и сильное искушение.

— Что ж, будь по-твоему, — решается она.

Он открывает своим ключом — может, прислуга приходящая, может маменьку по лавкам сопровождает. Анна стряхивает снег с обувки, уверенно идет в малый кабинет, не оглядываясь по сторонам. Ни к чему тревожить себя по пустякам.

Здесь теперь классная комната — парта, шкафы с книжками, но камин все еще на своем месте. Давно не топлен, ну да ладно.

Под внимательным взглядом гимназиста Анна нажимает на нижнюю часть узорчатой плитки, точно такой же, как и остальные, не знаешь — не угадаешь, и изразец с тихим щелчком остается в ее ладони. При виде ниши у мальчишки глаза вспыхивает дурным азартом — вот где будут теперь жить все его секреты. Анна запускает руку внутрь и достает довольно объемный плотный мешочек.

— Вот, — она показывает мешочек. — Это мое.

Он думает, супя брови. Заглядывает в нишу, забирает у нее изразец, пытается приладить его обратно.

— Давай, я покажу как, — предлагает она. — Вставляешь аккуратно, вот тут, видишь, пазы? Плитка должна в них войти. И просто толкаешь обратно. А чтобы открыть, давишь здесь, где узор сплетается.

Гимназист пробует — открывает и закрывает тайник, остается довольным.

Потом вспоминает про мешочек, спрашивает строго:

— А что у вас там?

— Памятные безделушки.

— Зачем вам помнить о жулике?

— Чтобы никогда не забыть. И впредь вести жизнь праведную и законопослушную.

Он смотрит на Анну, на нишу в камине. Искушение иметь собственный тайник, скрытый от родительского взгляда, перевешивает.

— Забирайте, — разрешает он. — Только маменьке про дыру в камине не сказывайте.

Анна выходит из особняка с тошнотворным ощущением совершенной подлости. Отчего же так гадко?

Она направляется к Литейному, спеша покинуть место преступления, но ведь не было никакого преступления! Даже филер Василий не вмешался, как тогда, в библиотеке. Анна вошла в тот дом по приглашению, ничего особенного.

И все же, все же…

Остановившись посреди улицы, она опускает голову и отупело разглядывает грязный снег под ногами.

— Не хочу, — говорит она вслух. — Не хочу ничего от Софьи, не хочу ничего от Раевского.

В конце концов, нашли же Медникову угол у какой-то вдовы, и ей найдут.

Жалованье вполне приличное, выживет.

Но страх оказаться без денег, без дома — сильнее здравого смысла. Нужно было откладывать, пока было с чего откладывать, но теплое гнездышко с Зиной и Голубевым казалось таким надежным. Наверное, она пыталась купить их расположение, отдавая все, что было…

Снова и снова — на те же грабли!

Резко развернувшись, она встречается взглядом с Василием. Тот, по обыкновению, выглядит равнодушным и скучным.

— Отвезите меня к Изюмову, — требует она.

Едва не впервые на ее памяти на безликом лице филера отражается что-то живое. И это — глубокое потрясение.

— Спятили? — грубо спрашивает он.

— Я знаю, что он револьвером таскался… Так не выстрелил ведь!

— А вы решили ему подсобить?

— Пожалуйста, — просит она взволнованно. — Пока я не передумала… Легко ли взглянуть в глаза человеку, которого ты разорила? Ну миленький мой!

— Только без слез, — бурчит он недовольно. — Давайте хоть до проспекта дойдем, там экипаж поймать проще.

Бывший банкир Изюмов ныне ютится над ломбардом. Анне открывает уставшая женщина в застиранном фартуке и сообщает, что хозяина в лавке внизу.

Она послушно спускается в ломбард, где за деревянным прилавком находит немолодого человека, отчаянно торгующегося с крикливой теткой из-за каких-то серебряных весов. Он одет опрятно, но не роскошно. Выглядит уверенным, но не грубым. Здоровым, но не цветущим. Всего в нем в меру.

При виде Василия, неотступно маячившего за спиной Анны, Изюмов нервно икает, а уж потом узнает и посетительницу, гнев и презрение раскрашивают его лицо пунцовыми пятнами.