"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Седой Василий - Страница 800

Я смочила одно из них, собираясь стереть пот. Но стоило коснуться лба Андрея, как он застонал, стиснув зубы. Я тут же отдёрнула руку, решив, что сделала ему больно. Но это не я. Боль причиняла рана. Ужасную, невыносимую боль, которую я ничем не могла усмирить. Да и вообще ощущала себя почти такой же беспомощной, как и сам Лисовский.

Вся надежда была на его молодой, сильный организм, который должен справиться без антибиотиков, обезболивающих и нормального медицинского ухода.

Я всё-таки отёрла лицо и шею Андрея влажной тканью. Он продолжал неразборчиво бредить по-французски и по-русски. Я понимала лишь отдельные слова. Лисовский снова был на войне. Устраивал засады, шёл в атаку.

Он ещё не знал, что для него война закончилась. Зато моя битва – за жизнь мужа – только началась.

От прохладной воды Андрея начал бить озноб. Я накрыла его вторым одеялом. Спустя несколько минут пришёл жар. Я знала, что первая неделя после такой сложной операции будет критической. Знала, что его состояние является нормой. Я много раз видела такое в госпитале. Почти спокойно протирала, промывала, и дренировала раны, поила и ворочала с боку на бок, чтобы не было пролежней.

Но там были просто раненые. Почти незнакомые, чужие люди, которым я сочувствовала в меру, желала помочь, но и только. Я даже имена мало кого запоминала.

Но сейчас, когда на месте безликого раненого находился Андрей, мой Лисовский, глупый упрямый баран, я познала всю глубину чёрного отчаяния, перемешанного с безумной надеждой.

Первые две недели выдались просто кошмарными.

Лисовского поочерёдно пробирал то жар, то озноб. Беспрестанно мучила боль. Большую часть времени он проводил в полубреду, который иногда сменялся сном. Каждый раз я надеялась на улучшение, но, казалось, что Андрей просыпается ещё более слабым и усталым, чем засыпает.

Он почти не ел. Зато жажда мучила его почище боли. За день Лисовский мог выпить несколько кувшинов морса, отвара малины или разбавленного мёда. В перерывах иногда мне удавалось его покормить бульоном, жидкой кашей, а то и мякотью печёных яблок.

Я заметила, что лучше всего Андрей ест в присутствии Машки. Первое желание – держать её подальше от немощного отца – сменилось частым пребыванием в комнате. При малявке он старался держаться молодцом, в меру своих сил. Даже улыбался и шутил.

Все процедуры проводились в её отсутствие. Я старалась сберечь остатки самоуважения Лисовского и психику ребёнка.

Каждые два-три часа приходилось переворачивать его то на один, то на другой бок, подставляя подушки под спину. Андрей ругался на меня, требовал прекратить, оставить его в покое, убираться прочь. И это лишь литературные синонимы того, что мне приходилось выслушивать.

Наверное, стоило отступить, попросить Надежду Фёдоровну, чтоб выделила ему сиделку из прислуги. Но я не могла. Не могла допустить, чтобы кто-то видел Лисовского таким.

Поэтому продолжала его ворочать, протирать прохладной водой или укрывать вторым одеялом, менять пропотевшее бельё.

Дважды в день приходил Петухов. Он открывал рану, убирал дренаж и промывал солёным раствором. Каждый раз я пристально следила за мимикой лекаря, стараясь не пропустить тот момент, когда что-то изменится. В лучшую сторону или худшую.

Зато рана на голове, и вправду, оказалась не слишком серьёзной. Она прекрасно заживала, Мирон Потапович снял швы и пообещал, что скоро за волосами шрама почти не будет видно.

Однако за голову Лисовского я и прежде не сильно переживала. Он же как баран – может биться в закрытые ворота и даже сотрясения не будет.

Я пряталась за сарказмом, чтобы окончательно не отчаяться.

Всё это время к нам доносились хорошие вести. Наши побеждают, гонят французов во весь опор. Но были и другие: отступая, наполеоновская армия разрушала и сжигала всё, до чего могла дотянуться.

Раненых меньше не становилось. И желание многих – вернуться обратно в Дорогобуж – оказалось несбыточным. Город стоял в руинах, покрытых чёрной сажей и белыми шапками снега.

Как-то за обедом лекари заговорили о большом количестве пострадавших и просто больных среди крестьян.

– Им нужна наша помощь, – убеждал Александр Владимирович. – Мы можем сообщить по деревням место и день приёма. Выбираться раз-два в неделю на пару часов. И спасти многих людей.

– Крестьян, – перебил его пламенную речь Михаил Данилович. – Всего лишь крестьян, у которых есть свои знахарки. Они собирают травы и делают из них отвары.

– Вы прекрасно знаете, Михаил Данилович, сколь многое невозможно вылечить травами! – вспылил молодой доктор.

– Знаю, дорогой Александр Владимирович, – хирург как ни в чём не бывало отрезал кусочек мяса и положил в рот. Прожевав, он продолжил: – Однако не вижу для них иной альтернативы. Отправлять лекарей к крестьянам и при этом на весь день ослаблять госпиталь, где постоянно нужны руки, это блажь.

– Михаил Данилович прав, – вдруг подал голос Петухов.

Я с удивлением взглянула на него. Не ожидала, что Мирон Потапович присоединится к мнению неприятного хирурга. Прежде мне казалось, что Петухов не делает различий в спасении жизни аристократа или крестьянина. Однако он продолжил.

– Парой часов тут не отделаешься. Раз пострадавших среди крестьян много, их и придёт много. Приём может затянуться до вечера.

Александр Владимирович сник. Петухов обладал авторитетом, может, чуть меньшим, чем возглавляющий госпиталь хирург. Без его поддержки шансов собрать команду помощи крестьянам почти не оставалось.

Вопрос можно было считать закрытым. Все вернулись к обеду. И тут Мирон Потапович продолжил.

– Есть у меня одна мыслишка, как и приём для крестьян организовать, и госпиталь без рук не оставить. Однако тут потребуется благословение нашей хозяйки.

Лекари удивлённо уставились на Гедеонову, а сама она вперила взгляд в Петухова.

– О чём вы говорите, Мирон Потапович?

– Дорога к Беззаботам одна и ведёт она мимо деревеньки. Зуево, кажется.

– Зуёво, – поправила его Надежда Фёдоровна.

– Зуёво, – Петухов согласно кивнул. – Деревня совсем рядом с усадьбой расположена. Коли вы, Надежда Фёдоровна, позволите один из домов под приём занять, то никакой обоз мимо нас не проскочит. И благое дело сделаем.

– Надежда Фёдоровна – добрейшая женщина из всех, кого я встречал, – Александр Владимирович засветился надеждой после слов Петухова. – А спасённые души век Господа за ваше здоровье и благополучие молить будут.

– Да, маменька, это благое дело, Александр Владимирович правду говорит, – вдруг неожиданно для всех подала голос обычно молчавшая Наталья.

Она тут же смутилась пристального внимания, замолчала и со рвением принялась жевать кислую капусту.

– Что ж, – Гедеонова явно не испытывала восторга от вмешательства дочери, понимая, чем оно вызвано, но и препятствовать благому делу не желала. – Если Михаил Данилович не станет возражать, я и подавно не буду.

Неприятный хирург равнодушно пожал плечами.

– Вам решать, чем занимать себя в свободное время. Главное, чтобы это не вредило работе госпиталя.

Александр Владимирович от восторга был готов расцеловать всех вокруг. Но только один человек за столом отвечал ему взаимностью.

После обеда я оставила Машу с Василисой и нашла Петухова.

– Мирон Потапыч, возьмите и меня с собой в деревню. Вы знаете, я буду полезной.

– Голубушка, но как же ваш супруг? – доктор в удивлении воззрился на меня. – Разве допустимо подобное?

– Прошу вас, – я почувствовала, что на глазах у меня выступают слёзы. – Мне необходимо отвлечься, иначе я скоро сойду с ума.

Петухов посмотрел на меня внимательно и кивнул.

– Хорошо, я сообщу, когда будет приём.

Глава 18

Бригаду собрали через два дня.

Андрей с утра пребывал в дурном настроении. Боль грызла моего супруга, а он – меня. В переносном, к счастью, смысле.

Поэтому я сообщила ему в самый последний момент.