"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Седой Василий - Страница 801

– Андрей, я сегодня уйду на весь день. Скорее всего.

Он вскинул на меня удивлённый взгляд. Не ожидал, что после двух недель бессменного дежурства у его постели я вдруг куда-то уйду. Я приготовилась к расспросам и всплеску раздражительности. Однако Лисовский лишь устало прикрыл глаза,

Во мне шевельнулось чувство вины. Может, остаться? Что там без меня не справятся? Но я вспомнила, почему так сильно хотела пойти. Мне необходимо немного воздуха, пространства, где не будет Андрея и постоянного беспокойства о нём.

– За тобой присмотрит Василиса, не обижай её, пожалуйста.

– Не надо за мной присматривать, я не ребёнок, – рыкнул он.

– А капризничаешь очень по-детски, – возразила я мягко, понимая в эту минуту, что точно пойду. И не только сегодня.

Мои чувства к нему подвергались серьёзному испытанию. Ещё не вкусив радостей супружества, я уже с головой окунулась в его тёмные глубины.

Дождалась, когда придут девочки с завтраком. Машка сразу забралась на кровать, расспрашивая о папином самочувствии. Я смотрела, как меняется выражение его лица. Как уходит раздражение. И на короткое мгновение Лисовский забывает о боли.

– Вась, – подошла к столу, куда горничная поставила поднос с жидкой кашей, сдобренной молоком, – Андрей Викторовича необходимо переворачивать на бок каждые три часа. Под спину подложи подушки, чтоб держали. Если не справишься, зови Мирона Потаповича. Он остаётся в госпитале.

Василиса вскинула на меня испуганный взгляд. Она побаивалась Лисовского и ещё ни разу не оставалась с ним наедине.

– Да, Катерина Павловна, – однако высказать свои опасения вслух не посмела.

Поэтому я подбодрила её.

– Не бойся, он тебя не обидит. А что ругается, так это от боли. Выздоровеет, увидишь, как изменится.

Вася робко улыбнулась. И с опаской понесла тарелку. А я направилась к двери под пристальным взглядом Андрея. Оборачиваться не стала, чтобы чувство вины не заставило остаться.

Зато на улице вдохнула полной грудью, чувствуя, как отступает, растворяется тяжесть.

В деревню мы отправились вчетвером. Александр Владимирович – как зачинатель этого мероприятия. Снегирёв, у которого оказалось красивое имя – Януарий. Пожилой помощник лекаря, прежде работавший цирюльником. Его звали Осип Аристархович, но все, экономя время, называли Осип Стахович или просто Стахович. Трудно сказать, сколько времени при этом экономилось, но Стахович нисколько не возражал. Он вообще был добродушным дядькой.

Мы шли по протоптанной дорожке. В деревне жила большая часть усадебной прислуги и проходила здесь дважды в день.

Нам выделили просторное помещение в избе старосты. Здесь было чисто, но не слишком уютно. Может, потому, что всё лишнее перенесли в другую комнату, скрытую занавеской. Нам оставили только лавки, большой обеденный стол и несколько грубо сколоченных табуретов.

Мы решили разделиться. Я и Стахович встречаем людей на входе, определяем степень сложности. Если дело серьёзное, отправляем дальше, к фельдшеру или врачу, которые заняли по углу. На столе мы разместили перевязочный аппарат и несколько баночек с мазями.

Михаил Данилович дал, что не жалко. Так что я не ожидала от них хороших лечебных качеств.

Сына старосты, смышлёного мальчишку лет десяти, попросили стоять на дверях и приглашать больных.

– Никитка, зови двух первых, – велел Осип Стахович, когда мы приготовились.

Судя по солнцу, сейчас было около девяти утра. Мальчишка открыл дверь. В сенях толпились пациенты, заполняя всё свободное пространство. Прежде я не думала, что такое количество людей может сохранять абсолютное молчание. Однако из сеней не доносилось ни звука.

– Первый кто, заходи, – звонко крикнул Никитка, гордый порученной ему обязанностью.

В дверь просочилась полная женщина лет сорока пяти. Она перекрестилась, глядя на иконы, затем поклонилась нам со Стаховичем и осторожно спросила:

– Хто тута лечит?

– Иди ко мне, голубушка, – ласково позвал старый помощник и выговорил мальчишке: – Никитка, тебе ж сказали, по двое запускай. Али счёту не обучен?

Мальчик покачал головой, подтверждая догадку Стаховича.

– Никит, ты запускай одного и сразу ещё одного, – посоветовала я.

Он послушно открыл дверь и позвал:

– Ещё первый заходи, – и впустил женщину с годовалым ребёнком на руках.

– Идите сюда, – я указала на стоящий передо мной табурет, – садитесь и рассказывайте.

Сесть она не успела, малыш начал сильно кашлять.

– Александр Владимирович, к вам, – решила я, провожая женщину в правый угол. – Никит, следующего.

Я не ожидала, что больных окажется настолько много. Они шли нескончаемым потоком. Только я успевала осмотреть одного, промыть рану, забинтовать, дать подробные инструкции, что делать дальше, как заходил следующий.

В основном приводили больных детей, но были и раны – резаные и огнестрельные.

У одного огромного бородатого мужика в плече застряла пуля.

– Чесаться неудобно, – пожаловался он басом, – царапается.

У девочки-подростка через всё лицо шёл шрам, похожий на мой. Я даже провела ладонью по щеке, где он когда-то находился. В отличие от моей, рана девочки не заживала. Похоже, она отковыривала корочку, ещё и грязными пальцами. Девочку было жаль, шрам она углубила, позволив загноиться, и теперь вряд ли сможет считаться красавицей.

Мы работали без перерывов. Только пару раз за день приходила жена старосты. Подбрасывала дров в печь и заваривала нам травяной чай с душистым ароматом летнего луга.

И всё равно всех принять не сумели. Когда сумерки загустели, напоминая, что уже вечер, Александр Владимирович отпустил очередного пациента и скомандовал:

– Этот последний.

Осип Аристархович вышел в сени и сообщил оставшимся больным:

– Темно уже, ничего не видно. Идите по домам.

И снова меня поразила тишина, с которой расходились люди, прождавшие в очереди на морозе несколько часов. Никто не ругался, не требовал принять его. Им сказали, что приём окончен, и они послушно разошлись.

– Мы должны прийти ещё, – с дрожью в голосе произнесла я, чувствуя едва ли не большую тяжесть, чем сегодня утром.

– Мы придём, – пообещал Александр Владимирович, – позже. А теперь нам тоже пора домой.

Лисовский спал, когда я вернулась. Но стоило зажечь свечу, он открыл глаза, заблестевшие в дрожащем свете. Больше ни одним движением Андрей не выдал, что бодрствует. Если бы я не взглянула на него в этот момент, так бы и не заметила.

Подумав, я решила всё же «не замечать». Если Лисовский хочет притворяться спящим, пусть притворяется. Разговаривать мне тоже не хотелось, наговорилась за весь день.

Прикрывая свечу ладонью, я прошла в ванную. Как могла, сполоснулась холодной водой, смывая с себя запах лечебницы. Надела халат и вернулась в комнату. На столе, накрытый холстиной, меня ждал ужин. Я улыбнулась. Так приятно, когда о тебе заботятся. А Василиса никогда не забывала о таких важных мелочах.

Она знала, что я вернусь уставшей и вряд ли пойду ужинать в столовую. Разогревать в кухне тоже не буду. А суп вечером я и вовсе ела, только если была очень голодна, и другой еды не предвиделось.

Значит, на ужин Вася оставила мне то, что сама неодобрительно называла «сухомяткой», а я предпочитала в такие моменты самым изысканным блюдам.

Я сняла полотенце. Угадала! На блюде лежали куски варёного мяса, ломти хлеба и два солёных огурчика. В большой кружке был налит хлебный квас – сладковатый, прохладный, отлично утоляющий жажду.

После еды меня разморило, поклонив в сон. Я с тоской посмотрела на кровать, которую занимал Лисовский, заставив меня ютиться на кушетке.

Ничего, вот выздоровеет…

О том, что будет, когда Андрей выздоровеет, я пока не решалась даже задумываться. Между нами всё слишком сложно. И на этот брак мы оба пошли, думая, что Лисовский умрёт. А если нет? Что будет тогда?

Его состояние всё ещё было тяжёлым. Петухов не давал прогнозов и продолжала ставить дренажи, каждый день промывая рану. Однако я наблюдала крохотные, едва различимые улучшения. И теперь думала, что Андрей, скорее, выживет. И окажется перед осознанием того, что совершил ужасную ошибку, которую уже не исправить.