Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 50

— Тогда позвольте мне доказать, что я могу быть не только быстрым, но и… очень нежным.

Миссис Гамильтон долго смотрела на меня, потом резко выдохнула, бросила быстрый взгляд по сторонам и, внезапно решившись, грациозно поднялась, сжимая в руке медный ключ.

— Моя комната на втором этаже, граф. Только умоляю… ради всего святого, не шумите на лестнице. И не думайте, что я падаю к вашим ногам. Я просто… устала быть скучной вдовой на один вечер.

Она повернулась и пошла к лестнице, высоко подняв голову, но в походке уже чувствовалась лёгкая, едва заметная дрожь.

Оказавшись за запертой дверью уютного номера, я не стал терять времени даром. Скинув тяжелый дорожный сюртук, уже решительно потянулся к шнуровке ее платья, когда миссис Гамильтон вдруг тяжело вздохнула и целомудренно отстранилась, прижав руки к груди.

— Ах, граф… Как жаль, что у вас, скорее всего, нет с собой «французского письма», — прошептала она с искренним огорчением. — Я вдова, и последствия нашей страсти могут погубить мою репутацию.

Вопросительно изогнув бровь, замер на полпути, пытаясь расшифровать эту странную британскую метафору.

— Какого еще письма, мадам? При чем тут французы и какая-то почта?

Зардевшись пунцовым цветом, вдова смущенно опустила ресницы, путано поясняя, что имеет в виду деликатное защитное изделие из тончайшей овечьей кишки, которое лондонские джентльмены надевают ради безопасности дамы.

Услышав это описание, едва не расхохотался в голос. Она рассказывала о презервативе! Эти штуки, оказывается, уже вполне существуют, хоть и стыдливо маскируются под разными иносказательными именами!

Быстро уточнив у расстроенной красавицы, где в этом городишке можно раздобыть такой товар, я тут же решил отправиться на поиски.

— Ждите меня, дорогая миссис Гамильтон — произнес я, решительно застегивая воротник рубашки. — Русские офицеры никогда не сдаются перед трудностями.

Спустившись на темную, промозглую улицу, я довольно быстро отыскал нужную вывеску с аптекарской ступкой всего в двух кварталах от постоялого двора. Дверь лавки, естественно, оказалась наглухо заперта на ночь. Но меня было не остановить. Какого черта! Мне двадцать один год! Последняя пассия осталась в Петербурге, полторы тысячи миль назад!

И, недолго думая, я от души забарабанил тяжелым кулаком по дубовым доскам, грозя высадить их с петель и перебудить весь квартал.

Спустя пару минут в окне робко мелькнул огонек свечи, загремел засов, и на пороге возник перепуганный насмерть аптекарь в ночном колпаке и длинной рубахе. Сунув под нос дрожащему эскулапу полновесную серебряную монету, мгновенно успокоил его расшатанные нервы.

— Мне нужны «французские письма», любезный, — процедил я, оттесняя его внутрь лавки. — Выгребай весь свой запас.

Спустя минуту в окне мелькнул огонёк свечи, загремел засов, и на пороге появился перепуганный аптекарь в ночном колпаке и длинной рубахе, с подсвечником в дрожащей руке.

— Сэр! Вы в своём уме⁈ Уже глубокая ночь! — пискнул он, пятясь назад.

Я шагнул внутрь, оттесняя его плечом.

— Мне нужны «французские письма», любезный. Выгребай весь свой запас. И побыстрее, а то я здесь до утра торчать не собираюсь.

Аптекарь округлил глаза так, будто я попросил у него пороха для пушки.

— «Французские письма»⁈ Сэр, вы… вы шутите? Это же… это же непристойно! Я аптекарь, а не… не какой-нибудь…

— А я русский граф, который хочет провести ночь с английской вдовой без последствий, — подмигнул я. — Давай, не жмись. Я заплачу вдвойне. И не заставляй меня объяснять, зачем они мне. У меня там дама уже изнывает.

Аптекарь, всё ещё бормоча «безобразие… мораль…», суетливо полез под прилавок и вытащил целую шкатулку, битком набитую перевязанными ленточками пакетиками.

— Вот… весь запас, сэр… — пробормотал он, оглядываясь по сторонам, будто боялся, что его сейчас арестуют. — Только умоляю, не говорите никому, откуда вы это взяли! Меня же со свету сживут!

Я оценил масштаб, довольно хмыкнул и ссыпал несколько дюжин пакетиков себе в карманы.

— Молодец, любезный. Держи за хлопоты, — бросил я на прилавок ещё одну серебряную монету. — И не беспокойся, завтра меня тут не будет. Но если кто спросит — скажу, что купил тут лекарство от простуды. Очень тяжёлой и… очень заразной.

Вернувшись в номер, я тихо закрыл за собой дверь. Мэри лежала на кровати в одной рубашке, подперев голову рукой, и смотрела на меня с лукавой, чуть насмешливой улыбкой.

— Ну что, ваше сиятельство? — протянула она. — Нашёл «французский почтовый ящик»? Или мне уже начинать молиться, чтобы ты не оставил мне на память маленького Толстого?

Я победно вывалил на кровать целую россыпь пакетиков. Они рассыпались по простыне, как конфетти.

Мэри восторженно ахнула, потом расхохоталась так, что чуть не свалилась с кровати.

— Боже мой, граф! Вы что, ограбили все аптеки Эксетера⁈ Вы серьёзно собираетесь… э-э… защищать меня всю ночь?

Сбросив сюртук, я подошёл к кровати и навис над ней, упираясь руками в матрас по обе стороны от её головы.

— Всю ночь, всю экспедицию и, если повезёт, всю оставшуюся жизнь, — прорычал я с улыбкой. — Только скажи «да», и я покажу тебе, что русские медведи умеют быть… очень нежными.

Мэри закусила губу, глядя на меня снизу вверх. Глаза её влажно заблестели.

— Вы невыносимы, сударь, — прошептала она, но руки уже сами потянулись к пуговицам моей рубашки. — И… чёрт возьми, да. Только не шумите. И не вздумайте останавливаться на полпути.

Пробудившись от настойчивого стука в дверь и криков коридорного, возвещавших о скором отправлении лондонского дилижанса, сладко потянулся на смятых простынях. Утренняя серость робко пробивалась сквозь плотные шторы, освещая разметавшиеся по подушке тугие светлые кудряшки миссис Гамильтон.

Заметив, что пора вставать, очаровательная вдова внезапно засмущалась. Суетливо натянув одеяло до самого подбородка и пряча разрумянившееся лицо, она виновато и робко отвела взгляд.

— Ах, граф… Как же мне неловко в свете дня, — прошептала красавица, нервно теребя край льняной простыни. — Вы блестящий столичный аристократ, привыкший к петербургским дворцам, а я всего лишь скромная провинциальная простушка. Уверена, вы забудете мою глупую слабость, едва наша карета выедет за городскую заставу.

Слушая эти типичные женские сомнения, лишь снисходительно усмехнулся. Мягко, но непререкаемо отведя ее руки от лица, заглянул прямо в испуганные глаза англичанки, включая фирменное столичное обаяние на полную мощность.

— Оставьте эти упаднические мысли, дорогая миссис Гамильтон, — произнес бархатным, предельно убедительным баритоном, слегка поглаживая ее теплое плечо. — Русские офицеры никогда не разбрасываются подобными бриллиантами. Клянусь честью, память об этой безумной эксетерской ночи и вашу пылкую страсть предстоит пронести через пять океанов и три части света! Такое, знаете ли, не стирается ни тропическим зноем, ни антарктическими льдами.

Вдова окончательно растаяла, счастливо вздохнула, и подарила на прощание еще один горячий поцелуй… переросший понятно во что. Полчаса спустя пришлось одеваться рысью — я не хотел пропустить завтрак.

Спустившись в зал, я присоединился к общему столу, где пассажиры уже вовсю работали ножами и вилками. Поглощая глазунью с толстыми кусками жареного бекона, печеными бобами и кровяной колбасой, я прислушивался к беседе почтенных джентльменов. Разговор, естественно, крутился вокруг недавно начавшейся войны с лягушатниками.

— Не извольте беспокоиться, господа, — вещал краснолицый купец, сыто откидываясь на спинку стула и запивая сосиску крепким чаем. — У нашего Парламента много денег. Сити просто купит нам континентальную армию. Он может нанять любое континентальное королевство — да хоть ту же Россию — на войну с Бонапартом. Заплатим им золотом, и они сделают всю грязную работу за нас.

Тут мне захотелось вогнать этому хлыщу вилку в глотку. Эти суки привыкли покупать всё и вся! В этом и заключалась вся гнилая суть их англосаксонского менталитета: сидеть в безопасности за проливом, стричь купоны и чужими руками таскать каштаны из огня. И через двести лет ничего не изменится!