Белые розы Равенсберга - фон Адлерсфельд-Баллестрем Евфемия - Страница 7

– Nous verrons, nous verrons[18], – пробормотала генеральша с загадочным выражением лица, и тут появилась Саша с экипажем, и мадам Кризопрас добавила: – Мы ведь обсудим это еще раз, Марсель, правда? Это ведь не твое последнее слово? Пока что пообещай прийти ко мне в гости сегодня вечером. Это мой jour fixe[19], ты должен взглянуть, какой у меня прекрасный интернациональный салон.

– Так это все еще твой идеал – космополитическое общество?

– Умоляю тебя, что может быть интереснее! Придет еще один любитель старого барахла, вроде тебя, некий мистер Марстоун.

– Мужской или женский портной? – спросил князь. – Вечно ничего не знаешь об этих «innocents abroad»[20].

– О, ты невыносим, Марсель, – воскликнула генеральша с чувством. – Так придешь? Au revoir![21]

И с этим они с Сашей в нанятом ландо покатили вверх по виа дель Ре Умберто.

– Итак, прощай, свобода, моя прекрасная свобода, – пробормотал князь, тяжело вздохнув, когда вновь зашагал вниз по Лунгарно. – Теперь от интернационального салона дорогой Ольги меня спасут разве что Рим или Венеция. Прикажу Ратайчаку немедленно паковать вещи! А мой прекрасный старый дворец на виа Маджо… Да… Нет отрады в этом мире!

Достигнув пьяцца Манин, он задумался, не отправиться ли ему в монастырь Сан-Марко, или лучше будет почти полностью потерянное утро завершить в расположенном неподалеку палаццо Корсини. Он знал там одну «Мадонну» кисти Филиппино Липпи и портреты Сустерманса, которые отчасти могли скрасить ему мысль об упущенном времени. И пока он стоял на месте, отыскивая в своем бумажнике билет, по которому палаццо Корсини для него открывали даже среди ночи, кто-то вдруг сказал, стоя совсем близко:

– Князь Хохвальд, если я не ошибаюсь!

С удивлением он обернулся на зов и обнаружил рядом молодого человека, высокого и красивого, но который выглядел карикатурно из-за «шикарнейшего» из всех «шикарных» нарядов. Все на нем было клетчатым, начиная от костюма столь странного покроя, что, если бы это одеяние оказалось на бедном гимназисте, его, скорее всего, назвали бы жалким. Клеточки костюмной ткани были маленькими, тогда как на мешковатом и коротковатом пальто они становились поразительно большими. Шляпу юноша сдвинул назад, на ногах у него красовались желтые остроносые туфли из телячьей кожи; штанцы его были безмерно широкими, подвернутыми, с красным подкладом, а синие чулки – с тиснеными спортивными эмблемами; на обеих руках красовались сияющие перчатки цвета корицы, на которые наползали манжеты с огромными кнопками, к тому же имелась тросточка как для трехлетнего… Таким удивленному взору князя предстала ходячая модель сумасшедшего парижского портного.

Он слегка склонил голову.

– Позвольте, с кем имею честь…

Но еще до того, как он договорил, это клетчатое карикатурное существо уже бросилось ему на шею и наградило поцелуем прямо посреди улицы.

– Дядя, ты что же, не узнаешь меня? Это же я, Борис, – Борис Васильевич Кризопрас, твой племянник!

– Теперь узнаю, – только и смог выговорить князь в объятиях своего племянника и, когда тот наконец в достаточной степени выразил родственные чувства, смиренно упрятал обратно билет для входа в палаццо Корсини и внимательно осмотрел сына сестры.

– Значит, ты Борис, перл семейства, – произнес он. – Что ж, наряжен красиво, во всяком случае!

– Все по парижской моде, дядя!

– Я заметил. Только что расстался с твоей матерью и сестрой, встретил их случайно.

– Ты живешь здесь инкогнито?

– Вовсе нет. В книгах приезжих я записываюсь как М. Ф. Хохвальд. Вот и все мое инкогнито, ибо таинственные инициалы я использую только в сфере, ценимой оберкельнером и портье. И так как Ратайчак не болтлив, а почту я всегда получаю poste restante[22], по большей части мне удается избежать этой отвратительной услужливости и вечного титулования «вашим сиятельством» – это обходится слишком дорого.

– Странно! – удивился Борис Кризопрас, ибо ему было неведомо, что людям с титулом – в противоположность простолюдинам – довольно лишь осознавать свой высокий статус там, где все другие робко ищут, как назваться.

Но размышления о человеческих слабостях и прочих сложных материях (да, впрочем, и любые размышления) не являлись сильной стороной Бориса Кризопраса. Так что он, пораженный дядюшкиными причудами, повторил:

– Странно! – И тут же добавил: – Я страшно проголодался, дядя… У меня душевные волнения всегда вызывают голод, очень ощутимую пустоту желудка. Странная конституция, правда? Ты ведь тоже не против подкрепиться, дядя? Уже почти время ланча, и что, если мы не спеша отправимся к Дони[23], – что скажешь на это?

– Согласен, – весело ответил князь.

Он тяжело пережил первое разочарование: несостоявшийся визит в монастырь Сан-Марко, второе же – невозможность посетить галерею Корсини – далось ему уже легче, тем более что племянник в его «наишикарнейшем» виде решительно его позабавил. Так что он продел свою малоприметную руку в играющую всеми цветами руку юного дипломата, и они отправились обратно по виа Торнабуони в самый фешенебельный ресторан Флоренции, где можно было насладиться великолепным обедом по очень высокой цене.

Вскоре они уже сидели за столом этого элегантного ресторана и смотрели вниз, на уличную суету: толчею прохожих, проезжающие экипажи, сияющие ювелирные магазины, лавки торговцев мозаикой или предметами искусства. Довелось им полюбоваться и на одно из «чудес» Флоренции: немолодой американец сошел со своего необычайно высокого экипажа, запряженного попарно двадцатью четырьмя лошадьми, каждая из которых управлялась отдельным поводом: этим своим исключительным и неуместным выездом он ежедневно нарушал движение в городе и по особому соглашению с магистратом каждый месяц оплачивал нанесенный ущерб.

– Черт побери, кто бы имел столько денег, как этот! – вздохнул Борис Кризопрас над своей чашкой Beeftea aux Truffes[24].

– Ну, твой отец тоже мог позволить себе выезд на прогулку на девяноста шести лошадиных ногах, – возразил князь.

– Папа? О да. Но, во-первых, его деньги теперь разделены на три части: маме, Саше и мне, ну и я…

Он не закончил, так как официант подошел и поставил на стол маленький террин страсбургского паштета из гусиной печени и бутылку вина «Штайнбергский кабинет».

– Да, очень неприятно, что деньги круглые, – сказал князь, наполняя бокалы.

– Ужасное свойство, – буркнул молодой дипломат. – Мама, конечно, тебе уже нажаловалась? – мнительно предположил он и, так как князь не возразил, успокоил его: – Ну, еще на некоторое время хватит, и потом соберем совет. Колоссально богатая партия in petto[25], боюсь только, приживется ли она на нашем генеалогическом древе рядом с благородными прививками.

– Правда? – удивился князь. – Но твоя мать говорила что-то о немке, юной графине, которая…

Борис Кризопрас энергично взмахнул левой рукой, правой выкладывая себе на тарелку остатки паштета.

– Видишь, дядя, как это действует на мой желудок, прямо-таки неестественный голод просыпается! Переживания не для меня!

– Нет? – спросил князь, весело наблюдая за стремительно исчезающим паштетом.

– Нет, – подтвердил молодой русский, трагически покачав головой. – Войди в мое положение, дядя! С одной стороны, тающее все больше состояние – мне страшно не везло в игре и на ипподроме – и перспектива очень скоро пропасть уж окончательно. С другой – одна крайне пикантная американка с сумасшедшими деньгами, а между ними блондинка-эльф, у которой нет ничего или, по крайней мере, слишком мало для меня. Только представь себе это и представь, что меня угораздило влюбиться в эту белокурую эльфийку!