Белые розы Равенсберга - фон Адлерсфельд-Баллестрем Евфемия - Страница 8

– Да-да, это ужасно, – поддержал его князь, в душе, впрочем, улыбнувшись: ему вспомнилось Сашино энергичное сравнение с ослом, выбирающим между двумя охапками сена. – Охотно верю, что эта дилемма мучительна для тебя.

– Ах, ты еще не все знаешь, – перебил его Борис, глядя на официанта, который принес изысканно сервированные бараньи отбивные а-ля Ментенон[26] вместе со слегка запыленной бутылкой старого бургундского. – Дядя, эти котлеты здесь – лучше не бывает, само совершенство. И эта haricots vert flageolets[27] к ним – ее готовят по моему рецепту, так как в овощных блюдах эти несчастные итальянцы ничего не смыслят…

Он разделал одну сочную, размером всего с талер, но толстую котлетку, обсыпанную пармезаном, и съел с видом знатока.

– Хорошо, – вымолвил он, медленно сделав пару глотков старого бургундского. – Итак, дядя, как я сказал, ты не все знаешь. Представь себе, отбросив все финансовые соображения, я хотел последовать за своим сердцем и сегодня рано утром решился. Деньги туда, деньги сюда… Она или никакая другая, сказал я себе. Мне было известно, что Эрленштайны с утра собирались в Уффици, и я отправился туда же, промчался через все залы как одержимый, сначала увидел ее отца с другой дочерью – естественно, в зале Ниобид, и бросился в пустой зал Бароччи, чтобы сконцентрироваться и разработать, так сказать, план действий, и кто, ты думаешь, стоит у прекрасного мозаичного стола в центре и зарисовывает орнамент в маленьком альбоме для эскизов? Она! она! она!

– Из чего следует, что удача была на твоей стороне, – произнес князь с серьезной миной. – И что же ты сделал?

– Я? – Борис Кризопрас внимательнейшим образом наблюдал, как официант быстро и бесшумно переменил тарелки, принес в серебряном ведерке на бронзовой подставке погруженную в лед бутылку шампанского «Рёдерер» extra dry, а потом сервировал нежного жареного фазана, с добавлением икры, салат из отборного эндивия[28] и компот из зеленого миндаля. – Смотри, дядя, икра здесь действительно хорошая, возможно из заграничных даже и лучшая, но все же не та, что мы едим: серую, крупную, блестящую и нежную – короче, царскую икру. Но и эта, говорю тебе, вполне сносная и, на мой взгляд, это лучшее дополнение к фазану, хотя многие предпочитают кислую капусту, приготовленную с устрицами в шампанском. Но это не для меня. Не знаю, что об этом думаешь ты, но… – И он со значением пожал плечами.

– Всецело полагаюсь на твой вкус, – ответил князь, с трудом сохраняя серьезность. И, пока его племянник пил, вернул его к разговору: – Итак, ты обнаружил ее в зале Бароччи?

– Да, она копировала орнамент, – подкрепив слабую плоть, Борис вновь переключился на страдания молодой души. – Мы пожали друг другу руки, обсудили мозаичный стол, полностью сошлись в том, что «Магдалина» Карло Дольчи отвратительно слащава, а также в том, что вторая жена Рубенса красивее первой. И пока мы все еще сравнивали, я схватился за грудь, выпалил признание в любви и предложил ей руку и сердце.

– И что же она? – спросил князь, в то время как Борис подкрепился еще одним бокалом шампанского, толсто намазал икрой еще один кусочек фазаньей грудки и отправил все это в рот.

– Она? – переспросил он глухо, что в меньшей степени было вызвано сердечной мукой, в большей – набитым ртом. – Она, – продолжил он чуть более звонко, – тут же отказала мне – ясно, без сантиментов и совершенно недвусмысленно!

– Ах! – князь прикинулся удивленным и поднял бокал: – Cheer up, old boy[29], и да здравствует американка!

– Еще не все, дядя, – снова глухо (по известным причинам) возразил Борис. – Пока я там так живописно разевал рот оттого, что эта белокурая бестия по какому-то наваждению столь безвкусна, кто входит в зал? Папа с другой дочерью. И едва они ступили на порог, пришло ужасное осознание: я влюблен не в ту, которая дала мне от ворот поворот, а в ее сестру…

– Боже мой, да это же материал для пьесы Ибсена! – воскликнул князь ошеломленно. – Но еще раз скажу тебе, старина: cheer up, ибо худшее, что с тобой может приключиться, – ты получишь еще один от ворот поворот, близнец-поворот.

– Дядя, не издевайся, – молвил Борис с пафосом, что, впрочем, не помешало ему внимательнейшим образом рассмотреть только что поднесенный шаумторт[30], который пекут только во Флоренции, он источал изумительный запах абрикосов. – Я говорил тебе, что такие движения души слишком уж ранят мое сердце.

– Я думал, они вызывают у тебя чувство голода. – прервал его князь. – Вижу, что ты, несмотря на наш изобильный завтрак, не прочь осилить в одиночку и эти роскошества.

– Но ведь они же великолепны! – признал Борис, сдвигая себе на тарелку второй кусок ароматного сладкого торта. – Я говорю сейчас про торт, ибо сестер Эрленштайн скорее можно назвать нежными и грациозными, подобно эльфам, нежели потрясающими. Ах, мне нужно было подкрепиться после прозрения моего сердца, дядя, и потому я, как завсегдатай заведения, позволил себе выбрать эти блюда…

Когда исчезли остатки торта, для настоящего завершения трапезы официант принес масло, хлеб из грубой ржаной муки, редис, стебли сельдерея, сыры – страккино и рокфор, а также по чашке мокко – настоящего совершенного кофе Дони, князь еще раз поинтересовался:

– Так что за американка, Борис?

– Чертовски богата, очень пикантная, – буркнул Борис, пожимая плечами. – Слишком уж иностранная, очень free country girl[31]. Ты сам увидишь ее сегодня у мамы, дядя, ведь невозможно представить, чтобы ты обошел вниманием ее интернациональный салон.

– Тут ты, к сожалению, абсолютно прав, – признал князь со вздохом.

– Ну да что уж, – молвил Борис, со значением взмахнув рукой, – эти мамины рауты – ужасная затея. Кстати, и она там будет…

– Вот как? Та самая новоявленная она твоего сердца?

– И та, что от ворот поворот, тоже. Они не в такой чести у мамы, как пикантная мисс «I reckon»[32] – это ее прозвище – из Нью-Йорка. Возможно, в ней есть капля и негритянской крови. В любом случае ее отец торговал свиньями, а дед пас их.

Князь Хохвальд невольно вспомнил, что дед его племянника, отец «славного покойного Кризопраса», был, кажется, портным, но – о небеса! – чего только в седой старине не происходило у самого Дерфлингера[33]…

После того как Борис допил свой кофе, который, по его словам, «должен быть горячим, как ад, черным, как ночь и сладким, как любовь», господа покинули ресторан у Дони и расстались внизу на улице: Борис собирался провести сиесту у себя в отеле, князь же намеревался нанять экипаж и отправиться во Фьезоле, чтобы пару часов помечтать в саду старого монастыря францисканцев, на высоте. Он был дружен с немногими монахами, населяющими живописную старую обитель в кипарисовом венце, и они охотно допускали signore Tedesco[34] в монастырский сад с меланхоличными группами кипарисов, лавров и каменных дубов, с видом на грандиозную Апеннинскую котловину. Существовало предание, будто Атлас возвел этот приют для тех, кто потерял покой духа и радость сердца.

Солнце уже клонилось к закату, когда князь Хохвальд поднялся с блока итальянского серого песчаника пьетра-серена у подножия креста, откуда открывался завораживающий вид на ущелье в горах. Расстаться с этим зрелищем ему было нелегко, но внизу уже залегли темно-фиолетовые тени, и оттуда начал подниматься ледяной холод. Медленно шагал он через рощу, листва деревьев здесь всегда как будто шептала ему, завлекая и очаровывая: «Останься здесь, ведь здесь царит покой!»