Чертовски Дикий (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 54

Дикая жимолость. Летний дождь. Тепло и сладость с острыми нотками, от которых кровь закипает.

Она.

Омега.

Наша омега.

Я закрываю глаза и подставляю лицо под струи, пытаясь сосредоточиться на самом душе — на каплях воды, бьющих по коже, на паре, заполняющем легкие, — а не на воспоминаниях об этом запахе. Или на звуках, которые она издавала. Или на осознании того, что Призрак прямо сейчас связывает её узлом, пока мы с Виски и Тейном убираем последствия нашей коллективной фрустрации.

От этой мысли по позвоночнику пробегает непрошеная волна жара. Я тянусь за шампунем и тру кожу головы с силой, большей чем необходимо, словно могу физически стереть укореняющиеся желания.

Это, конечно же, не помогает.

Ничто никогда не помогает.

Я потратил годы на то, чтобы довести до совершенства искусство сдержанности. Искусство сохранения надлежащей дистанции. Искусство никогда не показывать течение под спокойной поверхностью. Именно это делает меня эффективным на льду.

Но эта — эта омега, этот шторм жимолости, ворвавшийся в наши жизни, — угрожает разрушить годы тщательной дисциплины.

Я смываю шампунь с волос, наблюдая, как он исчезает в сливе. Если бы только нежеланные мысли можно было так же легко смыть.

Когда я наконец выхожу из душа, я чувствую, что контролирую себя чуть больше. Я грубо вытираюсь, прежде чем обернуть полотенце вокруг бедер. Из зеркала на меня смотрит мое отражение. Влажные черные волосы падают ниже плеч, рваный шрам над сердцем покраснел от жара.

Доказательство моих собственных ошибок.

Моих собственных сбоев в контроле.

Я надеваю чистые черные боксеры-брифы и свободные льняные штаны, оставляя торс обнаженным. В комнате достаточно тепло, а я всё еще разгорячен после душа. И от запаха омеги. И от затянувшегося раздражения из-за провокаций Виски.

Я устраиваюсь у изголовья кровати с книгой, которую читал, но слова расплываются перед глазами. Я осознаю, что уже пять минут пялюсь на один и тот же абзац, не усвоив ни единого предложения. С разочарованным выдохом я закрываю книгу и прижимаю кончики пальцев к вискам. Головная боль, угрожавшая мне весь вечер, пульсирует за глазами.

Это просто биология, говорю я себе. Простая гормональная реакция на совместимую омегу в течке. Не более того.

Но это не так, а притворяться в обратном — это упражнение в самообмане, на которое у меня сегодня нет ни терпения, ни желания.

Внезапный стук в дверь заставляет меня вздрогнуть так сильно, что я едва не сворачиваю себе ебаную шею.

— Дерьмо, — рычу я.

И кого там, черт возьми, принесло?

Я делаю глубокий вдох. Легкий след корицы подтверждает то, что я и так подозреваю.

Виски.

На мгновение я подумываю проигнорировать его. Притвориться спящим. Это было бы разумным решением. Что бы ему ни было нужно в — я бросаю взгляд на часы — три сорок восемь утра, это вряд ли может быть настолько важным, чтобы оправдать разговор, когда мы оба взвинчены от феромонов омеги.

Но стук повторяется, на этот раз громче. Настойчивее.

— Я знаю, что ты не спишь, красавчик, — доносится из-за двери голос Виски, достаточно тихий, чтобы не разноситься по всему дому, но достаточно громкий, чтобы я уловил в нем резкие нотки. — Открывай.

С контролируемым выдохом, который больше похож на рык, я откладываю книгу и сползаю с кровати. Медлю, положив руку на ручку двери, мысленно готовясь к любой чуши, которую сейчас вывалит Виски, и открываю её ровно настолько, чтобы увидеть его.

Он выглядит... растрепанным. Его волосы влажные — должно быть, он тоже принял душ, — но торчат в разные стороны, словно он то и дело запускал в них руки. Зрачки расширены, медово-карий цвет радужек сузился до тонкого кольца. Он без рубашки, только в низко сидящих серых спортивных штанах, висящих на бедрах. Массивная толща его торса и плеч почти заполняет дверной проем.

— Что? — спрашиваю я, сохраняя нейтральный тон, несмотря на внезапную сухость в горле.

Взгляд Виски скользит по моей обнаженной груди, а затем резко возвращается к лицу.

— Пригласишь войти, или будем разговаривать в коридоре?

— Смотря о чем пойдет разговор, — я не двигаюсь с места. — Если об омеге, то, думаю, мы исчерпали эту тему на сегодня.

Его челюсть сжимается:

— Это не об омеге.

Я скептически вскидываю бровь, но отступаю, позволяя ему войти. Когда он протискивается мимо меня, его запах усиливается. Возбуждение. Неудивительно, учитывая то, что происходит наверху, и другой запах, пропитавший дом, но от этого внизу живота всё равно сворачивается нежеланный жар.

В чем, блять, моя проблема?

Я закрываю дверь и оборачиваюсь, обнаружив его стоящим в центре моей комнаты; он выглядит неуместно среди моей минималистичной обстановки. Его взгляд скользит по пространству: идеально застеленная кровать, слегка помятая там, где я сидел, ряды книг, расставленных по темам и авторам, отсутствие личных вещей, кроме единственной фотографии в рамке на комоде.

Я чувствую, что меня оценивают. Причем оценивает, из всех людей, именно варвар. И это меня бесит.

— Итак, — подгоняю я, когда он не начинает говорить сразу. — Что такого важного не могло подождать до утра?

Виски переминается с ноги на ногу, нетипично колеблясь.

— Я хочу прояснить ситуацию.

— Насчет?

— Насчет того, что случилось в душевой. В туннелях.

Воспоминание вспыхивает живо и нежеланно. Его тело, вжимающее мое в холодную кафельную стену, его твердое бедро между моих ног, жар его дыхания у моего уха. Я заставляю лицо оставаться бесстрастным.

— Ничего не случилось, — плоско говорю я.

— Чушь собачья, — Виски делает шаг ближе, и я подавляю желание отступить. — Ты избегаешь меня с тех пор, как мы вернулись.

— Мы убирали разрушения, которые ты устроил. Вряд ли это можно назвать избеганием.

— Ты знаешь, о чем я, — настаивает он, сокращая расстояние между нами еще на несколько дюймов. — Ты на меня не смотришь. Не разговариваешь со мной. Разве что для того, чтобы сказать мне, какой я ебаный идиот.

— Если туфелька подходит, — холодно отвечаю я, но попытка отстраниться кажется пустой даже мне самому.

Глаза Виски сужаются:

— Почему ты такой?

— Какой?

— Такой, — он указывает на меня, и в этом резком жесте сквозит разочарование. — Холодный. Отстраненный. Словно тебя ничего не трогает.

— Возможно, потому что так оно и есть.

Он смеется — резким, лишенным веселья звуком.

— Вот видишь, я тоже так думал. Что ты просто ледяной принц, который ничего не чувствует. Но потом я почувствовал твою реакцию, когда прижал тебя к той стене.

У меня горят уши.

— Это была биологическая реакция на запах омеги, — цежу я сквозь стиснутые зубы; ярость покалывает заднюю часть шеи. — Ничего больше.

— Конечно, — он подходит еще ближе, достаточно близко, чтобы я почувствовал жар, исходящий от его тела. — Убеждай себя в этом, если это помогает тебе спать по ночам.

— Ты, блять, бредишь.

— Да неужели? — Его голос падает ниже, становится более грубым.

А затем он тянется к моему лицу.

Я перехватываю его запястье прежде, чем он успевает дотронуться до меня; мои пальцы смыкаются на литых мышцах его предплечья.

— Ты переходишь границы.

Что-то нечитаемое мелькает в его глазах, прежде чем он намеренно расслабляет руку в моей хватке.

— Да неужели?

Мы стоим застывшие — мои пальцы вокруг его запястья, наши тела в нескольких дюймах друг от друга, воздух между нами наэлектризован энергией, не поддающейся никакому логическому объяснению. Я чувствую, как его пульс бьется под моими пальцами, вторя слишком быстрому ритму моего собственного сердца.

Это безумие. Полное, абсолютное безумие.

— Это течка омеги, — наконец говорю я, отпуская его запястье и делая осознанный шаг назад. — Она действует на всех нас. Делает нас... иррациональными.

Виски не следует за мной, хотя его глаза отслеживают мое движение.