Турецкая (не)сказка для русской Золушки (СИ) - Кальби Иман - Страница 18

Только сейчас осознала, что мне совершенно не во что переодеться и никто не позаботился о том, чтобы дать мне сменную одежду. Моя же осталась в доме у Фахрие, где я надевала свадебное платье.

Так и легла в том, что было на мне, боясь раздеться догола.

И не зря…

Когда дверь без стука открылась, впуская внутрь еще больше мрака ночи, я дернулась и резко поджалась к изголовью кровати…

Кемаль закрыл дверь за собой медленно, без звука. Его присутствие заполнило комнату сразу, глаза жгли меня. Жадно и требовательно…

— Ты не должен быть здесь, — сказала я. Голос дрогнул.

Он молчал. Смотрел так же, как там, в зале. Тяжело. Опасно.

Он сделал шаг вперед…

Глава 22

Сердце так стучит, что грудная клетка разрывается.

Я даже дышать не могу.

Смотрю на него, как завороженная, пока он в два счета преодолевает расстояние между нами, а потом вдруг резко подрываюсь и буквально вжимаюсь в подоконник.

Кемаль тяжело дышит. Черные глаза сверкают в густой тьме ночи.

— Как ты? — спрашивает тихо.

— Как я? — вопрос удивляет, даже диссонирует с тем, что я там себе в голове напридумывала уже… Зачем он тут… Как я буду отбиваться… Мы ведь уже это проходили в этом доме…

— Ты ушла с праздника. Голова кружилась… — продолжает мысль.

— Все нормально, — произношу на выдохе.

Интересно, а вообще уже можно выдыхать или еще рано?

— Почему не переоделась? — еще одной вопрос, который он задает, окидывая меня все тем же цепким взглядом.

— Не во что, — говорю честно, — мои вещи в доме у… твоей жены.

От последних слов как-то в унисон дергаемся.

Кемаль тяжело вздыхает. Теперь окидывает комнату глазами критично.

— Пойдем, — произносит и открывает дверь настежь.

Легче согласиться, чем артачиться.

Понятия не имею, что он задумал, но иду. Главное, что под юбку не лезет — на этом и спасибо.

Мы оказываемся на втором этаже. Другая комната, мне неизвестная.

Прохожу внутрь и оказываюсь в мире… как бы это лучше назвать.

Короче, это мир подростка… Парня, который реально живет свой непростой период что ли… Я вижу слегка пожухшие постеры певцов на стенах — это что-то из рока, международного. Вижу какие-то небрежно сваленные в старом серванте книги. И даже покрывало на односпальной кровати какое-то… бунтарское что ли…

Почему-то я знаю, чья это комната.

И он тут же подтверждает мои мысли, стоя со спины…

— В переходный возраст с дедом совсем сложно было ужиться. Мать часть отправляла меня в деревню. К бабушке.

Я напрягаюсь и оборачиваюсь. В смысле?

— То есть…

— Да, Мария. Мой дед не жил с бабушкой. Он… предпочитал столичных штучек своей законной жене, которую ни раз даже не привез в Стамбул.

Я пораженно смотрю на Кемаля, которому почему-то эти слова даются совсем не просто. Это видно.

Сколько я себя помню, столько Керим — бей дружил с отцом и никогда в его жизни не фигурировало жены. Я вообще думала, что она давно умерла…

А вот другие женщины? Не знаю… Сейчас все прошлое выглядит другим, наверное, но я все равно смотрю на него воспоминаниями ребенка. Были ли другие женщины в окружении отца и его турецкого друга? Наверное, были…

Успешные, в расцвете лет, при деньгах… Если Керим-бей серьезно мог подумать, что и между нами что-то возможно, что уж говорить тогда о более молодых его годах…

— Можешь оставаться тут, — произносит Кемаль и подходит к шкафу, — после смерти деда мне досталась его комната, главная спальня, хозяйская. Но тут, думаю, все равно комфортнее, чем в той коморке Гарри Поттера, в подвале…

— Гарри Поттера? — не могу не улыбнуться, — ты читал? Смотрел?

— Я из Турции, Мария, но не с другой планеты, — усмехается он, — пора бы тебе это понять… Мы выросли на одних и тех же фильмах и мультиках…

— Это вряд ли, — усмехаюсь я, — мы в России очень патриотичны и предпочитаем свои мультфильмы. Это святое…

— Маша и медведь, — бьет он по дых и улыбается, — обожаю это настырную противную девицу.

У меня в груди что-то колит. Зрачки расширяются. Успеваю поймать свою улыбку…

Он видит эту реакцию. Тоже словно бы в моменте закрывается.

Протягивает мне какие-то черные вещи. Футболка и шорты…

— Это мое. Наверное, большевато будет, но для сна сойдет. Утром твои вещи из дома Озчивитов привезут.

Я беру, киваю. Надо расходиться…

А мы почему-то стоим и смотрим друг на друга.

Он смотрит вернее. А я усиленно отвожу глаза.

— Тебе очень идет это платье. Настоящая невеста…

Зря, Кемаль, зря… Вот зачем ты опять?

— Помочь с замком? — продолжает он по неправильному пути. Я категорически качаю головой. Ни за что…

Пытаюсь сама поддеть замок, но тщетно…

Он выдыхает, подходит, нагло разворачивает и расстегивает до лопаток.

Потом останавливается, но не отходит. Я чувствую его дыхание сзади…

Волосы дыбом становятся от этой близости…

Странное внутри чувство. Смесь беспомощности и… чего-то еще…

Напряжение нарастает и словно даже потрескивает в воздухе.

Неправильно… Все неправильно и опасно…

— Фахрие тебя заждалась, наверное, Кемаль, — произношу неестественно сипло. Даже сама пугаюсь своему голосу…

Вздрагиваю, когда его рука ложится на талию поверх белого атласа. Не сжимает, не дергает на себя. Просто вот так стоит.

— Скажи… — шепчет он, трогая носом мои волосы, перебирая их словно бы, — Маша, да? Тебя тоже надо ласково называть Маша?

Маша…

С мягким «ш», с каким-то совершенно неправильно, зазывно звучащим гортанным «а». Не нужно ему произносить вот так мое имя… Не нужно…

Пусть будет холодное «Мария»…

— Кемаль… не надо… — шепчу я, боясь его следующего шага…

Тяжелый выдох…

— Как, скажи мне, Маша… — шепчет он, словно бы не слыша меня. И в этот момент пальцы на талии все же сжимаются сильнее, — как ты с твоей красотой осталась нетронутой… Почему не один мужчина не сделал тебя своей?

— Кемаль… — я чуть повышаю голос, уже ни на шутку пугаясь, — пожалуйста…

— Еще раз скажи… — сипло, утробно, низко…

— Что…

— «Кемаль… Пожалуйста»… Скажи, Маша…

На глаза наворачиваются слезы. Внизу живота скручивается позорный узел. Чувствую, что мы все дальше и дальше отходим от опушки леса в топи…

И я точно там утону. Не он, нет… Я… Маша заблудится в лесу… А Кемаль не медведь. Он не поможет… Он волк… Он съест… И это уже совсем другая сказка с плохим концом…

— Пожалуйста, Кемаль… Уходи…

Он разворачивает меня на себя.

Руки на плечах. Смотрит пронзительно и не отступает.

Совершенная черная смола в глазах. Да, это топь. Омут. Я правильно все поняла…

— Один поцелуй, Маша… сама… Просто подари мне один поцелуй… Без языка… Коснись меня губами… Пожалуйста…

Я прикрываю глаза. Чувствую, как по холодной щеке скатывается горячая слеза. Бьюсь об заклад — она горько-соленая…

— Кемаль… Услышь… Пожалуйста… Если я сделаю это… Чем я лучше других продажных? Зачем ты мараешь меня? Ты ведь презираешь таких? Я видела ненависть в твоих глазах, когда думал, что я… я как другие… Как многие… Не делай этого со мной… Не заставляй… Я… я хочу хоть что-то оставить в своей жизни чистым… Хочу поцеловать того… единственного…

Своего… Понимаешь?

Он так дышит, что сейчас грудная клетка разорвется. Все это невыносимо.

И почему-то дико больно. На разрыв

Он отстраняется с жесткой усмешкой.

Вмиг — другой. Словно бы наваждение прошло, словно бы чары рассеялись, гипноз.

Без сомнения, это тот Кемаль, к которому я привыкла…

Отходит на безопасное расстояние. Не смотрит больше в ответ.

— В одиннадцать завтра выезжаем в Стамбул. Я на пять дней улетаю с женой в медовый месяц в Белек. По возвращении займемся твоими делами.

Я молча киваю.

Говорю спасибо, но он не слышит — дверь за ним громко в этот момент хлопает.

А спустя пятнадцать минут я слышу стоны… Не хочу слышать, но слышу… Глухие мужские, почти пещерные. И сладкие, тягучие женские…