Турецкая (не)сказка для русской Золушки (СИ) - Кальби Иман - Страница 19

Глава 23

Сколько лет я помешан на этой девочке с волосами цвета снега?

Когда в первый раз увидел?

Лет в одиннадцать, наверное…

Сверстники влюблялись в актрис и моделей намного старше. Смотрели, облизываясь, на мам своих друзей, которые хорошо выглядели.

Я всегда знал, что Мария станет еще более ослепительной красавицей, когда вырастит.

И стала…

Паршивка знала себе цену.

Она из тех, кто никогда не был гадким утенком. Ей всегда поклонялись, за ней всегда увивались, она никогда не чувствовала себя второсортной и не пыталась завоевать внимание.

Ее никогда не дразнили жирным прыщавым уродом и не смеялись в спину. «Безотцовщина». «Бастард Демиров». «Всемогущий дед стесняется его»…

Я вырос в дремучем лесу из комплексов и травм.

Наверное, это и закалило мой характер.

Наверное, потому я так и вгрызался в гранит науки — и в Турции, в Англии, куда меня сослал дед, потому что я сильно его раздражал.

Наверное, дело было в том, что я одним своим видом напоминал ему о двух самых болезненных темах — о том, что у него так и не случилось сына — наследника. Зато случилась моя мать и вместе с ней — вторая душевная рана Керима — ее дурацкая связь с моим ничтожным папашей и бесчестное возвращение домой. Небывалый позор для Турции. Тем более, семьи уровня Демиров…

Наверное, он потому так ненавидел мою бабушку. Она не дала ему то, что он хотел. Но почему тогда не развелся? Почему не женился на другой? Взял бы хотя бы вторую жену, религиозным браком…

Не знаю.

Душа Керим — бея была полна загадок, как и его бизнес — дела, который мне только-только получается раскручивать и постигать. А там много интересного. В том числе и в контексте наследства Марии, с которым все далеко не так понятно, как он это ей приподнес…

Мария… Маша… Ее имя отзывается в теле спазмами обиды и удовольствия… И дурацкой, нелепой надежды.

Точно такая надежда прострелила меня, когда я не дал ей упасть на лестнице несколько лет назад.

Я тогда вернулся другим. И внешне, и ментально. Тупой несчастный толстяк ушел в небытие, открыв путь самоуверенному красавчику, знающему, что ему нужно от жизни…

Когда я увидел ее в этом тонком вечернем платье, блестки которого затмевала ее собственная красота, я на минуту ослеп, оглох и онемел.

Ожидал ее красоту, но чтобы такую обескураживающую, бьющую под дых…

Маша была воплощение Афродиты. Родившаяся из пены Кипрена. Богиня, способная убить только тем, что прошла мимо, посмотрела, дышит с тобой одним воздухом…

Я млел от того, что она позволила себе помочь, снять туфельку, смотрела заинтересованно — и я просто с ума сходил от торжества и кайфа.

А потом появился дед и торжественно заявил, что я тот самый его ничтожный прыщавый внук.

Шок, удивление в ее глазах и… презрение…

Господи, если можно было чувствовать такую дикую любовь, в моменте равнозначную такой же дикой ненависти, то я тогда это чувствовал. Этот рай и ад. Пекло и небеса…

Я хотел убить надменную суку.

Я хотел целовать ее ноги, если бы она дала мне повод…

Сейчас я тоже чувствую эту проклятую идиотскую надежду…

Уже не первый день. Сначала все началось с удивительного открытия, что она чиста… Меня так дико это чисто по-мужски порадовало… Моя малышка чистая…Я могу быть первым… Я буду…

Потом этот ее рисунок. Но ведь не рисуют же тех, на кого наплевать? Не рисуют же?

Я часами лежал в постели и смотрел на свой портрет. Пытался разгадать, что она в него вложила. Каким меня видела…

Мне не хотелось больше причинять боль Марии. Мне хотелось проникнуть в ее душу. Пока-чтобы хотя бы просто понять…

Когда адвокаты подвели к логическому итогу с фиктивным браком, я сначала даже ущипнул себя. Брак с ней? Даже фиктивный? Это ведь сумасшествие… Она ведь не согласится…

Согласилась… Стала мягче, понятливее…

На мгновение мне даже показалось, что она чисто по-женски может интуитивно учуять во мне защитника и сдаться. Это ведь так просто. Она дает мне себя — я даю ей ощущение стабильности, безопасности и достатка…

Но это ведь Пепелина! Это ведь ведьма в обличии феи! Это ее «… Не делай этого со мной… Не заставляй… Я… я хочу хоть что-то оставить в своей жизни чистым… Хочу поцеловать того… единственного…»

Не меня она видит единственным… Не мне готова сама подарить поцелуй… Я лишь этап, трамплин, неизбежность и неприятность, которые нужно пережить…

Плетусь в комнату новобрачных совершенно сокрушенный.

Я не понимаю, что мне делать. Я запутался. Я попал и мне не вырулить…

Когда она стояла передо мной в белом платье, словно бы статуэтка, когда фата касалась идеального лобика и курносого носа, прикрывая собранные в пучок белоснежные волосы, я понял, что просто мучительно больно смотреть на другую.

Я танцевал для нее. Я признавался ей в любви, как только мог. Я отчаянно молил глазами, чтобы она услышала и поняла…

Но она не поняла…

Сердце Марии было равнодушно ко мне…

Захожу в комнату и вижу Фахрие на кровати. Платье давно лежит сбоку на оттоманке, она переоделась в какой-то вульгарный нарядец, видимо, созданный для извращенцев в виде вариации на тему первой брачной ночи.

К горлу подступило отвращение.

Я не хотел ее.

И она это понимала.

Черт возьми, она чувствовала это!

Иначе бы в телевизоре сейчас не играла бы какая-то нелепая дешевая порнуха.

Несколько раз мы так делали, когда я не хотел ее. Когда мысли о Маше пересиливали плоть…

— Ты долго… — плотоядно облизывает губы, — я хочу согреться, муж…

Ее умелая гипкость отталкивает.

Скажу ужасную вещь — но парадокс в том, что дающая слабину мужчине перед свадьбой женщина на самом деле оказывает себе медвежью услугу. Да, ты понимаешь, что у нее первый. Да, сам факт того, когда это случилось, тебя не должен волновать, но… волнует… Почему-то вот эта самая смелость и безотказность до брака, даже если ты первый, девальвирует значимость девушки.

Фахрие больше не была для меня интересна. Она потеряла свою ценность.

В этом была моя и ее трагедия.

Трагедия нашей только что создавшейся семьи…

— Я устал… — произношу сипло и прохожу к гардеробу, чтобы стянуть с себя наконец-то этот идиотский костюм.

— У нее был? — выдыхает она пищаще.

Я устало закатываю глаза. Молчу.

— Если ты будешь с ней спать, Кемаль…

— Ты ничего не сделаешь, — осекаю ее я. Она совсем обнаглела… Пусть знает свое место…

Ее верхняя губа дрожит. Обхватывает себя руками, закрываясь от меня. Всхлипывает.

— Ненавижу тебя… Ненавижу свою семейку, что они заставили меня согласиться на этот унизительный двойной брак…

— Это не мои проблемы, — невозмутимо отвечаю я, натягивая джинсы и свитер.

— Куда ты? — опасливо она меня оглядывает, — мы на рассвете улетаем на медовый месяц! Ты забыл⁈

— Ты летишь одна, — отвечаю ей беспристрастно, — у меня возникли срочные дела…

— С этой русской сукой⁈

— Оставь ее в покое, — шиплю на нее, — ты не имеешь к ней отношения. Никто не имеет! Слово против скажешь — я покажу тебе, что такое строгий турецкий муж! Просто уймись и делай вид, что ее не существует! Для своего же блага!

— Тварь! Ненавижу тебя! — долетает мне в спину. Я хлопаю дверью, но даже через нее слышу, как она зачем-то резко прибавляет звук на телевизоре и по всему дому начинают разноситься гадкие пошлые стоны от совокупления порноактеров.

Снова становится тошно. В этом вся Фахрие. Тупая, слабая на передок дура…

Бесит. Как же все бесит!

Иду в боковой флигель, где любил проводить время в детстве. Тут нет ремонта и полно старья. Для молодого пацана — настоящая сокровищница. Сейчас в поисках лишь одного-старого запыленного дивана, где проведу остаток ночи, чтобы как-то завтра склеить себя по частям и понять, как выруливать из всего этого дерьма…

Не спится. Совсем не спится…

Встречаю на рассвете заунывный голос муэдзина. Комнату освещает слабое синее свечение рассеивающейся ночи…