Первый свет (ЛП) - Нагата Линда - Страница 58

— Сука.

— Ты должен был быть в своем гребаном шлеме!

— Он сломан! Я в нем ничего не вижу и не слышу!

— Что с ним такое? — спрашивает Рэнсом.

Я бы и сам хотел это знать.

— Откуда ты знаешь, что это был ядерный взрыв? — спрашивает Кендрик.

— Я видел огненный шар.

— Ты смотрел на него? Иисусе. — В каждом слоге пульсирует его гнев. — Мне нужно посветить тебе в глаза. Смотри мимо моего плеча и не моргай.

— Я не вижу твоего плеча, блядь.

— Угадай.

Я заставляю себя открыть глаза, и свет возвращается, но на этот раз он не такой яркий.

— Боже милостивый, — бормочет Кендрик. — Ну ты и везучий сукин сын. Думаю, дело в твоем оверлее. Поверхность потрескалась, как разбитое стекло.

Рэнсом говорит:

— Поставишь новые линзы, Шелли. Починят.

— Ага. — Если мир снаружи еще существует. Я откидываюсь на дверную раму и стараюсь об этом не думать. — Как там остальные внизу?

Слышу шелест «костей» Кендрика — он снова встает в полный рост.

— Про Уэйд ты знаешь. В остальном — мелкие травмы, обвалов от взрыва нет. Те парни времен холодной войны знали, как строить бомбоубежища.

Я рассказываю ему о ракете и об истребителях, которые перехватили ее здесь, посреди ничего.

— Те пилоты... если бы их здесь не было, может, она ударила бы по Остину или Сан-Антонио, но они не позволили. Они сбили эту ракету. И она могла бы просто упасть, но нет. Она подорвала заряд. Сэр, она их испарила.

Кендрик секунд двадцать тихо матерится. Затем берет себя в руки.

— Встать сможешь?

— Нет. Ноги сдохли — так же, как шлем и снаряжение.

— ЭМИ, — рычит Кендрик. — Этот взрыв выжег твои схемы. Ты слишком уязвим, черт возьми. Тебе нужна другая конструкция.

— По ощущениям, черепная сеть тоже накрылась.

— Даже если так, толку об этом думать сейчас нет. Тебя нужно раздеть, на случай если на одежде осела радиация.

С бронежилетом, курткой и футболкой проблем не возникает. С брюками они мне помогают.

— Ладно, Рэнсом, — говорит Кендрик. — Тащим его вниз. Бери за другую руку.

— Вы пожалеете, что притащили меня туда, когда придется выносить обратно.

— Справимся.

Они тащат меня через шесть пролетов на Уровень 2, где держат оставшихся террористов. Свет еще горит — маломощные светодиоды создают жизнерадостное подобие дневного света.

— Похоже на гребаную картину Пикассо.

Меня кладут на кафельный пол в душевой. Кто-то включает ледяную воду, которая бьет мне по голове и плечам.

— Бля.

В руку мне тычут пластиковую бутылку. Я хватаю ее.

— Отмойся хорошенько, — командует Кендрик. — Рэнсом, проследи.

— Есть, сэр.

Слава богу, вода начинает теплеть.

Через несколько минут я уже в одной из комнат на Уровне 2, сижу на чьей-то кровати с бутылкой воды, которую Рэнсом раздобыл в каких-то запасах «Чёрного Креста». Откручиваю крышку и делаю глоток. Вода холодная, не витаминизированная, и она обжигает мое саднившее горло. Глаза тоже начинают нестерпимо болеть — разрушенные линзы оверлея раздражают ткани под ними. А от синяка, оставленного пулей той девчонки, при каждом вдохе болит грудь.

— Эй, лейтенант.

Это Флинн.

— Я украла для вас кое-какую одежду.

— Надеюсь, не форму «Uther-Fen»?

— Нет, сэр. Гражданское. Чтобы вы не замерзли при эвакуации.

Поскольку я не вижу, что делаю, она помогает мне одеться. Трикотажный пуловер и мягкие брюки.

— Это пальто, — говорит она, кладя мне на колени кусок плотной ткани. — Когда будем готовы выходить.

— Есть новости, когда это случится?

Отвечает Кендрик, его голос доносится со стороны двери:

— Скоро. Разведка захочет разобрать это место по косточкам, так что нас эвакуируют в кратчайшие сроки.

— Мое снаряжение. Рюкзак, оружие, всё... оно осталось на Уровне 1.

— Оставим его там на случай заражения. Как голова? Совсем хреново?

— Да. — Теперь уже нет сомнений, что черепная сеть мертва. Она должна регулировать химию моего мозга, но она этого не делает, и я не в порядке. Я стремительно скатываюсь в яму, проваливаясь сквозь какое-то внутреннее измерение во тьму, которая с каждой минутой становится всё тяжелее.

— У меня нет транквилизаторов, — говорит Кендрик. — Придется держаться.

— Да... знаете, это гребаное чудо, что мы потеряли только Лейлу Уэйд.

— Да, чудо. Послушай, не знаю, слышал ли ты, но Блу Паркер признался, что это змеиное гнездо финансировала госпожа Тельма Шеридан. Он предлагает дать показания в обмен на сделку.

— Значит, доказательства есть. — Я хочу верить, что Шеридан это не сойдет с рук, но деньги умеют искажать факты или заставлять их исчезать. — Думаете, она всё еще сможет откупиться?

— Попытается.

— Полковник, мы не можем ей этого позволить.

— Успокойся. На сегодня ты сделал достаточно.

— Да. Я убил кучу народа, даже не знаю сколько. Я убил ребенка. Мне пришлось — потому что Шеридан решила развязать войну. Ебаную войну. Потому что за деньги действительно можно купить всё.

— Всё что угодно, — соглашается Кендрик. — Ядерные бомбы, революцию, безмозглых последователей.

Я думаю о четырнадцатилетней Эллисон, которая изо всех сил пыталась всадить пулю мне в сердце.

— Думаете, за деньги можно купить чистые руки?

Кендрик хмыкает.

— К «драконам» чувство вины не липнет. Если бы липло, они бы не занимали то место в мире, которое занимают.

Я имел в виду свои руки, но, думаю, он это понял.

— Мы сделали доброе дело сегодня, Шелли. А когда тебя снова подключат к сети, чувство вины уйдет.

Прибывает подкрепление. Гражданских пленных эвакуируют, после чего Кендрик передает контроль над «Чёрным Крестом» группе разведки. Рэнсом говорит мне, что все они в дозиметрах. Ему и Таттлу приходится тащить мою задницу обратно через шесть пролетов наверх. Они оба крепкие парни. С моим весом суставы их экзоскелетов начинают проскальзывать, но они доставляют меня к задней аппарели ожидающего «Чинука». Я не хочу, чтобы меня несли ни единым лишним шагом, поэтому говорю им:

— Посадите меня с краю на скамью.

Таттл что-то говорит, но у меня больше нет шлема, нечем усилить слух, так что я не могу разобрать его слова из-за рева двигателей.

— Черт подери, говори громче! — Моя черепная сеть мертва, и мой нрав теперь такой же острый, как битое стекло. — Думаешь, я хоть что-то слышу за этим шумом?

— Я говорю — впереди полно пустых мест!

— Отряд перелезет через меня. Сажайте здесь.

— Здесь так здесь, — говорит Рэнсом, по голосу узнаю того, кто остался рядом.

Они усаживают меня на край скамьи. Один из них топает обратно вниз по рампе.

— Ты как, лейтенант? — спрашивает Рэнсом.

— Нормально, — лгу я. — А ты?

— Дышать больно, но ребра вроде целы.

— Если бы ты тащил меня по той лестнице со сломанными ребрами, я бы тебе задницу надирал.

— Есть, сэр.

Слышится глухой стук: он заталкивает свой рюкзак под скамью. Я слышу, как он отстегивает «кости», готовясь к полету — по уставу это положено делать снаружи, перед посадкой в вертолет, но я молчу. Шаги и усталые ругательства дают понять, что заходят остальные солдаты. Рюкзаки с глухим буханьем падают на пол. Потолочные стеллажи дребезжат и лязгают — это туда загружают сложенные каркасы «мертвых сестер». Затем скамья прогибается: Рэнсом садится рядом со мной.

— Присматриваешь за мной?

— Я прикрываю вам спину, сэр. Только и всего.

— Взаимно. Хотя сейчас от этого мало толку.

— Вы сегодня там были сущим демоном из ада, сэр.

Полагаю, это комплимент.

По привычке я перевожу взгляд, чтобы проверить статус отряда на визоре — которого на мне, конечно же, нет. Я тихо матерюсь. Быть отрезаным от общего канала связи (gen-com) означает, что я не знаю, где люди и что вообще происходит. Я не могу выпустить общий запрос, но я всё еще офицер и могу стать занозой в заднице, если захочу. Я повышаю голос, общаясь по старинке: