Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 644

Отец вспоминал, как появление электричества положило конец ужасным историям о привидениях.

Когда я умирал на Франклин-ривер[120] в возрасте двадцати одного года, все произошло именно так, как я всегда и предполагал. С тех пор все происходило как в диковинном сне. Я все острее представляю себе, как в последние мгновения своей жизни я проснусь в речном мраке, осознав, что никогда не покидал его и теперь иду ко дну и что единственный написанный мной роман – это моя жизнь. Возможно, это история о привидениях, а привидение – это я.

Я был потрясен смертью мамы и отца, потому что всего через несколько минут после кончины их лица перестали быть их лицами, и все же оставались их лицами. После пережитого мной в возрасте двадцати одного года я вернул себе лицо, выкрав его у смерти, но это было уже не мое лицо. Я видел тела и лица, которые были моими, но которыми мне не было позволено владеть, скорее это тело и это лицо принадлежали незнакомцу, как одежда с чужого плеча, одновременно слишком свободная и слишком тесная и к тому же воняющая. Но больше надеть мне было нечего, и мы продолжили свой путь – я и этот плохо сидящий на мне костюм, носящий мое имя.

Лишь много лет спустя после случившегося я начал понимать. То, что произошло, происходит до сих пор. Давным-давно я попытался описать эту историю в другом романе, моем первом. Хотя я и старался быть честным, это все равно продолжало происходить, а значит, я не был до конца честен. Тогда я не мог понять, а теперь понимаю: то, что произошло тогда, все еще происходит сейчас и никогда не прекратится, и писать об этом, да и вообще писать о чем угодно, не значит все свести к мнению о том, что произошло, как будто это уже произошло, а оно все еще происходит, все еще оставаясь неясным, загадочным, и то, о чем ты пишешь, увязает в глагольных временах, а жизнь – нет. Жизнь всегда происходит, происходила и будет происходить, и единственное произведение, которое может иметь хоть какую-то ценность, опровергает время, выпрыгивает из времени, плывет вместе с ним, летит вместе с ним и глубоко ныряет в него, ища ответ на один упрямый вопрос: кто продолжительнее любит?

Когда я писал свой первый роман, а писательство для меня было занятием, в котором я чувствовал себя весьма неуверенно, я как-то гулял по городу и столкнулась с М—, единственной знакомой мне писательницей, англичанкой средних лет. Хотя я называю ее «писательницей», М— была ученой дамой, у которой вышла лишь одна книжечка стихов размером не больше пачки сигарет.

Но мыслила она как писательница, верила в писательство и была очень добра к людям вроде меня, которые хотели стать писателями, но не имели за душой ничего столь же значительного, как сборник стихов размером не больше пачки сигарет.

М— была знатоком литературы: в 1950-х годах она училась в Кембридже, где познакомилась с Тедом Хьюзом и Сильвией Плат[121]. В Тасмании 1980-х годов это произвело на многих глубокое впечатление. Тед Хьюз и Сильвия Плат с таким же успехом могли быть графом Вронским и Анной Карениной. Мысль о том, что эта пара – реальные люди, заставляла трепетать всех, кто слушал рассказы М—. Она присутствовала на печально известной вечеринке, устроенной журналом «Сент-Ботолфс ревью», где Тед, как называла его М—, бросил свою тогдашнюю девушку ради Сильвии, как называла ее М—. Заплаканная девушка решила найти утешение у М—. Указав на новую пару, любовно ворковавшую в дальнем темном углу комнаты, она всхлипнула: «Тед сбежал с этой жуткой американкой».

«Не волнуйтесь», – ответила М—. – Это долго не продлится».

М— поинтересовалась у меня, чем я занимаюсь. Я сказал, что пишу роман. И на ее вопрос, о чем он, ответил. Ее взгляд, мечтательный и влажный, уткнулся в асфальт, словно в поисках потерянного кольца, и остался неподвижным. Наконец она со вздохом сказала: «Что ж, как говорят, в мире есть всего шесть сюжетов, и умирающий человек – один из них».

Она произнесла эти слова задумчиво, или, я бы сказал, как корова пережевывает свою жвачку, от которой ей бы лучше отказаться. Я поспешно добавил, что в романе есть и кое-что еще. Но я добавил это как-то неубедительно, возможно, потому что в тот момент и сам не был уверен в себе. Я не знал, что то, чем я жил раньше, живу и всегда буду жить, нечто настолько обыденное, что казалось скучным и недостойным литературы.

В первом сборничке М— есть несколько стихотворений, которые нравятся мне и по сей день. Нумерация страниц ее книжки, начинающаяся на странице 163 и заканчивающаяся на странице 192, остается загадкой, как будто это окончание какого-то крупного утраченного произведения. Или, может быть, это тоже стихотворение. Мы находим себя во фрагментах.

Ее книга стихов называется «Проделки памяти».

Мой первый роман не имел шумного приема. Но я все же отметился интервью в вечерней передаче о боксе на мельбурнском радио, потому что мой двоюродный брат, Артур Кемп по прозвищу Бешеный Пес, в конце 1960-х был известным в Мельбурне боксером. Бокс не фигурировал в моем первом романе, а романы, понятное дело, не фигурировали в вечерних передачах о боксе на мельбурнском радио. В том интервью я рассказал о встрече Артура с Мухаммедом Али, когда Али в 1972 году прилетел в Австралию и попросил о встрече с местными чернокожими. Его отвезли в парк Фицрой в Мельбурне, где Артур сидел под деревом и пил что-то с приятелями-аборигенами. Артур узнал великого боксера, который направился к ним в сопровождении целой толпы журналистов. Артур, пошатываясь, встал и пожал Али руку. «Ты не величайший, – сказал Артур. – Я величайший».

«Нет, – ответил Али, – ты просто уродливейший».

Через год, в канун Рождества, после вечерней попойки в компании друзей, я дал второе интервью о своем романе, на этот раз на местном радио Тасмании, и в итоге ощутил себя в шкуре кузена Артура. Интервьюер сказал, что слышал историю о том, как я однажды чуть не утонул, и спросил, правда ли, что в основе моего романа лежит это событие. Я ответил: «Угум».

И тогда он спросил, как именно я чуть не утонул. Я сказал: «Угум». То есть это было не совсем «Угум» – мой ответ состоял из множества гласных и согласных, которые должны были выстроиться, как в дженге[122], в высокую башню сложных предложений, но в конце концов все свелось к высокому «Угуумм», которое медленно рухнуло.

После этого я почувствовал себя жалким лжецом, самозванцем, жуликом.

После этого я решил, что никогда больше не буду об этом говорить, потому что говорить об этом – значило только лгать.

Слова казались частью проблемы, символами, ищущими чего-то, что можно было бы символизировать, которые слишком быстро устаревали, а некоторые слова, старые слова, потеряли всякий смысл. Вот несколько слов моего детства, сегодня уже неизвестные, но распространенные в те времена в Тасмании: flogger (вызывающий презрение), deadflog (слабый духом безнадежный глупец), rummy (странный, чудаковатый), rummun (симпатяга) – все это словечки из лексикона каторжников. Первоначально слово «флоггер» означало того, кого подвергали порке за какой-то проступок. Порку частенько сравнивали с изнасилованием из-за психологических и душевных страданий, вызванных страхом физической боли. Дедфлогом называли человека, сломленного поркой. Глагол to gammon (притворяться, выдумывать, фантазировать) – словцо, которое, как помнил отец, было распространено в его детстве, но которое я слышал только от аборигенов на крайнем севере Австралии, – означало «предаваться мечтам» и таким образом спасаться.

Все слова в лучшем случае имеют временное применение и довольно быстро становятся архаичными, вообще исчезают из языка и включаются в наборы данных, которые через некоторое время порождают лишь мертвые URL-ссылки, превращаясь в многочисленные «ошибки 404». В этом смысле все слова в лучшем случае являются долговыми расписками, которые, если их немедленно не погасить, перестают выполнять свои первоначальные обещания. И как скоро наборы данных, URL-ссылки, ошибки 404 и долговые расписки тоже перестанут быть общим достоянием?