Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 645

И все же слова существуют для того, чтобы понять мир, и если с каждым новым днем мир ускользает от них, то завтра они обречены снова пуститься в свой безумный танец: слова стремятся закрепить статичное состояние, а мир стремится лететь дальше; слова говорят, что это так, мир же говорит, что это вовсе не так. И они вечно соединены в вихре своего танца, слова и мир, и писатели оказываются не более чем танцевальными туфлями, скользящими между ногами танцора и танцполом.

«Не будь ползуном, сынок», – увещевала меня в детстве мама. Этот страх, глубоко запрятанный в душе, продолжал всплывать на поверхность.

Она имела в виду: не сдавайся, держи голову высоко, будь самим собой. Отец рассказывал мне, как его отец, мой дед, железнодорожник, смотрел свысока на поденных работников больших овцеводческих ферм, граничивших с участком железной дороги, где он работал наладчиком, потому что сам он был гордым членом профсоюза, свободным человеком, а они были ползунами, все еще получавшими по старинке, как было принято до 1940-х годов, пайки каторжников, которые состояли из семи фунтов муки, семи фунтов баранины и нескольких унций чая и сахара в неделю, в дополнение к довольно скудному жалованью наличными.

Устроившись после школы на свою первую работу, я стал цепником у землемера, слушал Дэвида Боуи и «Секс пистолз», но сумел скопить денег и купить обязательную в то время одежду для рабочего – плотную шерстяную куртку черного цвета, известную как «блюи», такие куртки когда-то выдавали каторжникам. Некоторые рабочие в 1970-е годы все еще носили фланелевые рубашки, старые шерстяные свитера с длинными рукавами – крестьянскую одежду, одежду каторжников.

Об этом помнили все, при том что все старались об этом забыть в течение ста лет молчания, которое, если внимательно к нему прислушаться, истошно кричало. Никакое ваше общение с девушкой или общение девушки с вами не обходилось без упоминания о какой-нибудь прабабушке или дальней родственнице, жившей сто лет назад, а вот о каторжниках или аборигенах почти ничего не говорилось. О рабовладельческой системе и о геноциде – ни слова. Оставалось либо молчание, либо ложь. Например, что в годы время золотой лихорадки все каторжники и их дети бежали на материк. Например, что аборигены Тасмании давно вымерли, исчезли, и на острове не осталось ни одного из них. Например, что все мы произошли от свободных поселенцев, никто из нас не запятнан ни каплей негритянской крови, ни родством с каторжниками. И все же, когда в 1970-х годах я устроился простым рабочим, я начал откладывать свое мизерное жалованье, которое каждую неделю приходило мне в маленьком коричневом конверте, чтобы купить себе куртку каторжника и одеваться как каторжник, которым, как мне говорили, я никогда не был. Чтобы стать свободным, я должен был выдавливать из себя каторжника каплю за каплей, слово за словом, книгу за книгой.

Думая о маме и отце, я понимаю, как много я о них не знаю. Как много всего навсегда закрыто для моего любопытства, и насколько ограничено, в любом случае, мое любопытство. Их жизнь во многом остается для меня тайной, но тайны их жизни не то чтобы скрываются за закрытыми дверями – дело тут в моем детском нежелании открывать другие двери. Но кое-что мне ясно. Им никогда не приходило в голову, что они могли бы избежать судьбы, уготованной им жизнью, потому что считали свою судьба неотвратимой; для них было важно встретить свою судьбу лицом к лицу. Отец часто цитировал своего брата, моего дядю Тома, охотника на опоссумов, а позже железнодорожного рабочего на сортировочной станции: «Ты можешь сидеть на моей шее, но не надо на меня срать».

Дом детства отца, хибарка железнодорожного рабочего, стоял рядом с железной дорогой, проходившей через обширные землевладения полковника К—, первоначально дарованные Джону Бэтмену, человеку, чей эскадрон смерти истребил аборигенов по всему северо-востоку, захватывая их земли. Когда подчиненный полковника К— ворвался на кухню к моей бабушке и потребовал отдать ему собаку Тома, чтобы ее убить, утверждая, будто она загрызла овец полковника К—, Том, проведший всю ночь в засаде и проспавший потом целый день, вышел из своей спальни с охотничьим ружьем в руках и прицелился в подчиненного полковника К—. «Пристрелишь собаку, – сказал он, – и я пристрелю тебя».

Многое в моей жизни – возможно, самые важные ее моменты – кажется мне пустым местом. Что осталось? Маленькие прекрасные фрагменты. Я, семилетний (или восьмилетний, или девятилетний), лежу со своей старшей сестрой в высокой траве на заброшенном старом кладбище Форт-Ривер, среди покосившихся надгробий давно позабытой семьи, смотрю, как над головой проносятся облака, слушаю, как летний ветер шелестит в высоких речных эвкалиптах, и голова у меня слегка кружится, опьяненная каким-то непристойным ароматом упрямо пробивающейся зелени, и этот аромат куда более сильный, чем другие запахи, и гораздо более навязчивый, чем то, чего я никак не могу вспомнить. Куда-то исчезли целые годы моей прошлой жизни.

Как я, двенадцатилетний, отправился с братьями Уинг в поход на Норт-Моттон[123], и там мы разбили палатку у ручья и ловили черных окуней и лобстеров, как потом, поймав ничейную старушку-клайдсдейл[124], катались верхом на этой огромной кобыле без седла, обхватив ногами ее широкие бока и вцепившись в грубую черную гриву, шершавую, как старый сизаль[125], и все боялись грохнуться с нее на землю, чего так и не случилось, и как все вокруг хохотали, глядя на рисковых наездников. И все, что осталось в моей памяти от того времени, – это ни с чем не сравнимая радость, которую я испытал в тот момент, и удушливый запах, жар и мощь кобылы, а также раскаты неудержимого хохота, наперегонки гнавшиеся следом за мной. То было время чудес, и все происходившее тогда казалось чудом. Не осталось никаких свидетельств того, что это вообще произошло, – и это тоже чудо.

Когда я пытаюсь вспомнить свою семью, все они рассыпаются на осколки, за которые я не могу ухватиться, и мне лишь изредка удается сложить из них большие фрагменты сюжета. Сначала один дядя, потом другой были изгнаны со своих маленьких многопрофильных ферм, оба разорились и больше уже не могли надеяться на успех. Житель материка покупает себе ферму для забавы. В детстве эти две идеи казались мне несовместимыми. И все же этим двум идеям суждено определить наше будущее.

Мой старший брат, посмотрев «Выпускника»[126], заявил, что фильм изменил его жизнь. Один мой дядя, который во времена Великой депрессии жил в пещере и пробавлялся охотой на мелкое зверье в снежной стране за Бен-Ломондом[127], умер, играя в дартс в отеле «Сент-Леонардс»[128]. Моя старшая сестра в составе вокальной группы исполняла песенки «Америка» и «Чувствую себя красивой» из «Вестсайдской истории» и трясла бедрами. Она и ее лучшая подруга А— появились в нашей хибарке сразу после окончания педагогического колледжа в Лонсестоне, обе в штанах-бриджах – узких брючках ниже колен, которые в то давнишнее золотое лето считались последним писком моды. Должно быть, все в ее теперешней жизни казалось очень далеким от того, кем она была всего-то несколько лет назад, когда в монастырской школе в Делорейне, где никто понятия не имел о любви и которую она искренне ненавидела, ей продиктовали первую строчку эссе, которое ее класс должен был сочинить о битломании: «“Битлз” заставляют меня стыдиться того, что я женщина».

Иногда они снятся мне такими, какими были когда-то – юными, один из братьев с подростковой бородкой, чьи обе половинки могли соединиться никак не быстрее, чем за несколько десятилетий, и на что ушло, возможно, всего несколько месяцев: эта бородка была похожа на две тонкие бараньи отбивные, разделенные узеньким ручейком пушка на подбородке, который словно дожидался окончательного слияния обоих берегов. К тому времени, как две поросли волос на щеках брата соединились в полноценную «бороду», шестидесятые уже закончились. Он затевает спор с родителями о войне – речь шла о единственной войне, вьетнамской, – и, конечно же, о церкви, выражает свое несогласие и с тем, и с другим, и уходит. Наш старший брат, самый лояльный и послушный из нас, верно следуя принципам семье и церкви, а именно линии католического антикоммунизма матери и бабушки, поддерживает войну, но, тем не менее, противостоит родителям, утверждая, что нашему брату, с лицом, похожим на разрезанную баранью отбивную, позволительно иметь собственное мнение. Мама расценивает эту защиту младшего брата как проявление его неуважения к родителям.