Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 650

2 декабря 1942 года в ядерном реакторе, построенном Силардом и Ферми, который к тому моменту уже стал лауреатом Нобелевской премии, на площадке для игры в сквош под трибунами футбольного поля Стэгг-Филд Чикагского университета, состоялась первая в истории ядерная цепная реакция – при этом был использован, по проницательной наводке Силарда, высокоочищенный графит. «Там собралось много народу, и когда люди разошлись, мы с Ферми остались одни, – писал позже Силард. – Я пожал Ферми руку и сказал, что, по моему мнению, этот день войдет в историю человечества как черный день. Я прекрасно осознавал грозящую опасность. Не потому, что я такой мудрый, а потому, что я прочитал книгу Герберта Уэллса “Освобожденный мир”».

Неутомимая склонность Силарда к самоцензуре в области атомных исследований тоже наконец принесла свои плоды. Ученые нарушали давнюю традицию и больше не публиковали в открытых источниках статьи на эту тему, тем самым лишая нацистских ученых информации о важнейших достижениях, которая в существенной мере помогла бы им создать свою атомную бомбу.

Не обладая этими знаниями, не имея своего Силарда и потому не зная о проблеме загрязнения бором, немецкие ученые в январе 1940 года сделали ошибочный вывод о том, что графит не может действовать в качестве замедлителя. Вместо этого немцы перешли к использованию тяжелой воды – гораздо более редкого вещества, которое требовало тщательного электролиза, чтобы выделить его из обычной воды. Основным источником тяжелой воды в Европе была норвежская гидроэлектростанция Веморк[140], которую союзникам удалось вывести из строя с помощью партизанских диверсий и авиаударов. В результате немцам так и не удалось создать действующий ядерный реактор. Еще до безоговорочной капитуляции Германии в мае 1945 года стало ясно, что нацисты не располагали ядерным оружием. Целью для атомной бомбы теперь должна была стать Япония, которая, как знали в Соединенных Штатах, не имела технической возможности создать свою атомную бомбу.

И тогда исчез сам смысл поддержки Силардом идеи создания бомбы. Позже Эйнштейн признался, что никогда бы не подписал свое знаменитое письмо Рузвельту, если бы знал, что у немцев не было атомной бомбы. Столкнувшись с неизбежным наступлением ядерной эры, за что он нес огромную ответственность – этой несбыточной фантазии, которую он помог превратить в реальность, – Силард опасался, что, если не предпринять немедленных шагов, впереди маячил приход новой эры варварства.

В последней части «Освобожденного мира» во время глобальной ядерной войны мир спасает неподходящий для этой роли персонаж – посол Франции в США Леблан, который в отчаянье созывает последнюю конференцию, чтобы «спасти человечество». Леблан, маленький, лысый человек в очках, «со свойственной ему нескрываемой детской наивностью, одержимый одним четким убеждением, что войне должен быть положен конец», обращается непосредственно к президенту, «поскольку американцы также находились среди простых людей, спасших мир». Парадокс Лео Силарда заключается в том, что по мере взросления этот блестящий ученый, обладавший почти мистической способностью видеть будущее, тем не менее, кажется, настолько подпал под чары посредственного романа, что поначалу создается впечатление, будто эта книга предсказывает его жизнь, а затем ее высмеивает.

И вот, словно неудачно копируя Леблана, Силард добился встречи с Элеонорой Рузвельт, влиятельной женой президента, чтобы настоять на необходимости отсрочки любого применения атомной бомбы и разработки системы международного контроля. Встреча была назначена на 8 мая 1945 года. Но 12 апреля его надежды на встречу умерли вместе со смертью Рузвельта[141]. Однако муки Силарда только начинались. В конце мая, за несколько недель до того, как 16 июля в Нью-Мексико была испытана первая атомная бомба, он передал Джеймсу Бирнсу, который вскоре станет государственным секретарем при новом президенте Гарри Трумэне, меморандум для Трумэна. Силард просил президента воздержаться от согласия на использование бомбы против Японии, настаивая, что Японию следовало бы заранее предупредить, и утверждая, что японские официальные лица должны увидеть сначала демонстрационный взрыв бомбы, чтобы воочию убедиться в ужасающей мощи, которую США теперь могут обрушить на врага. Но Бирнс так и не передал президенту этот меморандум.

На следующий день после первого испытания атомной бомбы Силард, напуганный тем, что сыграл в ее создании ключевую роль, направил Трумэну подписанную 155 участниками Манхэттенского проекта петицию, в которой ученые приводили моральные возражения в связи с использованием бомбы против Японии, предупреждая, что любая последующая глобальная ядерная конфронтация может привести к катастрофе. Подписавших было бы больше, но Дж. Роберт Оппенгеймер, директор научной лаборатории в Лос-Аламосе, запретил распространение этой петиции среди своих сотрудников. А генерал Гроувз воспрепятствовал подаче петиции президенту. А чтобы свести на нет ее воздействие, он приказал провести опрос среди ученых-участников атомного проекта, и обнаружил, что 83 % из них поддержали идею демонстрации бомбы японским чиновникам перед ее военным применением. Однако он скрыл результаты опроса. Когда же Силард попытался через месяц опубликовать эту петицию, Гроувз ее тотчас засекретил. Она была рассекречена только в 1961 году. Нет никаких данных о том, что Трумэн вообще когда-либо ее читал. 25 июля 1945 года он отдал приказ о сбросе атомной бомбы на Японию после 3 августа в день, когда это позволят погодные условия. Было выбрано четыре возможных объекта бомбардировки. Среди них – Хиросима.

Перед вылетом в Хиросиму с базы на острове Тиниан[142] капитану Полу Тиббетсу выдали двенадцать капсул с цианидом. В случае, если «Энола Гэй» будет сбита, каждый член экипажа должен был проглотить по капсуле, чтобы не попасть в плен и не выдать какую-либо секретную информацию. Тиббетсу было приказано застрелить любого, кто откажется. Во время полета он рассказал об этом своему второму пилоту Роберту Льюису. Льюис в ответ показал ему упаковку презервативов, которую носил в кармане, приготовив ее для послевоенной вечеринки.

«Сбрасываю бомбу!» – воскликнул Томас Фирби, после чего огромный серебристый B-29 заложил вираж и улетел прочь, а 60 тысяч, или 80 тысяч, или 140 тысяч японских душ просочились через серебристую алюминиевую обшивку и надстройку самолета, а также сквозь летные комбинезоны членов экипажа, проникнув им в кожу, кости и внутренние органы, так что все они стали светиться, словно заглотили свет более яркий, чем солнечный. Это обеспокоило Томаса Фирби. По внутренней связи он спросил капитана Пола Тиббетса, сможет ли он после этого иметь детей.

В тот же вечер в Лос-Аламосе Оппенгеймер, возглавлявший атомный проект, поднялся на сцену перед собравшимися в зале сотрудниками, кто работал над созданием бомбы. «Я никогда не забуду его походку, – вспоминал позже физик Исидор Раби. – Он шел гордо, как герой “Ровно в полдень”[143]… всем своим видом словно говоря: “Я сделал все, что надо”». Оппенгеймер поднял обе руки над головой и сцепил их, как победитель боксерского поединка. Толпа разразилась аплодисментами.

«Применение атомных бомб против Японии – одна из величайших ошибок в истории, – написал Силард на следующий день своей близкой подруге, впоследствии ставшей его женой, Гертруде Вайс. – Я изо всех сил старался (и даже очень старался) предотвратить это, но, как стало ясно из сегодняшних газет, безуспешно».

«Это было одно из самых важных писем, которые он когда-либо мне написал, – позже заметила Вайс и добавила: – Я всегда считала, что таким образом он хотел извиниться за содеянное».