Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 651

Томас Фирби умер в 2000 году, оставив после себя четверых сыновей и пятерых внуков. Время невозможно остановить или повернуть вспять, как невозможно предотвратить или обратить вспять невообразимые страдания и бесчисленные смерти. Утверждать обратное – это своего рода китч. Утверждать обратное значило бы сделать вид, будто мы знаем, что произошло в Хиросиме. Но никто не знает, что произошло в Хиросиме. Все, кто знал, просочились сквозь тело Томаса Фирби в виде чистой энергии, отчего его тело засветилось подобно неоновой трубке. Что, если и месть, и искупление – это просто ложь о том, что время можно повернуть вспять и тем самым восстановить некое равенство, некое равновесие, некую справедливость? Может быть, правильнее было бы сказать, что Хиросима произошла, Хиросима все еще происходит и Хиросима всегда будет происходить?

Много лет спустя к моему отцу приехали в гости три японки. Они приехали с подарками. Они попросили его рассказать им свою историю и внимательно его выслушали. Они выразили ему сожаление.

Возникло ощущение странной церемонии, то чувство неловкости, когда приходится следить за тем, чтобы вдруг не уронить что-то чрезвычайно хрупкое перед тем, как его вручить или получить. И отец, и женщины-японки держались сдержанно, что, вероятно, можно было объяснить тем, как все нервничали, опасаясь обидеть кого-то в ситуации, где подобное не предполагалось.

Они входили в группу японских женщин, посвятивших себя разоблачению японских военных преступлений. Две из них были среднего возраста, а одна – пожилая. Они были храбрыми и исполненными собственного достоинства. Пожилая была их лидером. Она пережила бомбардировку Токио[144]. Мой отец выразил сожаление.

Все его дети и внуки присутствовали при этом. Мы все наблюдали за этой встречей, исполненной странным чувством человеческого достоинства и доброты. Я никогда бы не поверил, что слова сожаления могут так много значить. Никто там не представлял ничье правительство. Никто не нес ни перед кем ответственности. Никто не говорил ни за кого, кроме как за себя. Ничто из сказанного или сделанного там не имело общенациональных последствий. И все же это странное общение ознаменовало освобождение. Какой еще ответ может дать любой из нас на страшный вопрос истории?

Тело Томаса Фирби засветилось, как неоновая трубка, его тело и сейчас светится, как неоновая трубка, его тело всегда будет светиться, как неоновая трубка, потому что до скончания времен страдания мертвых освещают своим светом живых.

Такова жизнь.

Глава 6

Мне, должно быть, два года, когда мы стоим в рассеивающемся тумане на какой-то набережной или возвышенности, глядя вниз на разлившийся Саут-Эск[145], чье русло извивается вокруг нашей деревни Лонгфорд, где мы теперь отрезаны наводнением, и теплая мамина рука сжимает мою. Бескрайняя водная гладь движется неуловимо и неумолимо, то есть, как ни странно, внешне совершенно незаметно, сметая постройки, плоды трудов, непрочные приметы человеческой деятельности. Перед нами все превращается в тайну воды, непостижимую, как плавучее зеркало.

Я и не знал, что это река. Я думал, что это мир и что мир движется. Я думал, мама хотела, чтобы я понял: если мы хотим остаться в живых, нам нужно будет как-то его обуздать и двигаться вместе с ним. Если бы она сказала, что мы должны переправить наш дом по воде в другой мир, я бы спросил, можно ли мне сесть на весла и помочь грести.

С самого детства реки преследовали меня, словно призраки. Первое, что я запомнил, так это волнение мамы – от того, что наша жизнь вдруг перевернулась вверх тормашками, возможно, от утраты контроля над ней, или от наших приключений, или от того, что весь мир стал текучим и перевернулся с ног на голову; от возможности обрести свободу в мире, существующем за пределами человеческой жизни, когда тебе в иной свободе отказано. На какой-то восхитительный миг мне показалось, что любая потеря того стоила.

Через какое-то время из тумана появляется автомобиль «форд-зефир», просевший под тяжестью детей, чемоданов и сумок, который в 1963 году мчится по новой дороге – грязной колее, как бы прорезавшей узкую щель в тропическом лесу. В этом мире, где мера вещей установлена не человеком, дорога сначала кажется простой царапиной, несерьезной раной, которая быстро затянется, а не тем, чем она является на самом деле – началом смертельного гангренозного гниения. И мы все сидим в «форде-зефире», растянувшись на полке для посылок, высунувшись в окно и вопя сквозь дождь и тропический лес или распластавшись на коробке передач, один брат нацепил маску для ныряния, чтобы не ощущать зловонное пуканье другого брата, и мы все толкаемся и пихаемся, пока не отстаем друг от друга, когда раздосадованный отец отводит руку от переднего сиденья назад, чтобы утихомирить нас и призвать к порядку, и чужим голосом раздраженно кричит: «Мне все равно, кто это начал! Немедленно прекратите!» – и затем из-за резкого рывка автомобиля опять образуется куча-мала, и визг и толкотня начинаются снова.

А потом пар еще долго будет подниматься от травяного покрова в лучах солнечного света, проникавших сквозь караван-сарай древней Гондваны[146], окутывая набитый пассажирами и скарбом одинокий автомобиль, который направлялся к нашему новому дому в Роузбери, горняцкой деревушке на тогда все еще отдаленном западе Тасмании, минуя заросли тропического леса: филокладусы, панданы, тасманийские лавры, перечные и кожевенные деревья, гигантские папоротники, древние сассафрасы и ветвистые мирты – этот тропический лес, о чем тогда еще никто не знал, является вторым в мире по площади, а его древние растения и деревья – ровесники динозавров.

Если бы мы смогли подняться над ним, над горами и над островом на краю земли, где они находятся, то увидели бы, как с другой стороны напористо надвигается Западное время – с его ненасытной жадностью и чудовищным аппетитом, Западное время с его новыми машинами, Западное время, которое скоро перекроет реки плотинами и вырубит тропические леса – увидим ли мы все это, а вместе с этим грядущую власть тех, кто поощряет нескончаемое разграбление конечного мира?

Нет, потому что этот мир и его чудеса все еще выглядят безграничными.

Но уже тогда тропический лес изничтожался на корню. Скоро здешняя земля покроется меланомами многочисленных пастбищ для скота, а сосновые и эвкалиптовые заросли будут местами пожраны пожарами, не говоря уже о буйстве прочих дурацких инициатив – прокладке дорог в никуда, туристических курортах, заброшенных шахтах и популярных сайтах в Инстаграме[147], испещренных геотегами. Но все это будет казаться лишь мелкими неудобствами по сравнению с тем, что нас ждет.

В течение последующих десятилетий количество дождей начнет уменьшаться, сначала незаметно, а затем скачкообразно, и остатки тропических лесов станут медленно высыхать и вымирать. Пройдет еще мгновение – и мирты, плакучие папоротники и грибы будут выситься и раскачиваться, словно престарелые актеры, вышедшие на сцену с прощальным поклоном, и их вид окажется тем более впечатляющим на фоне все еще поросших лесами крутых склонов ущелий и горных хребтов.

Затем и они начнут гореть. Запутанные, многочисленные, поразительные взаимосвязи, совокупность которых и образует тропический лес Тасмании – выверенное сочетание деревьев, папоротников, мхов, грибов и микробов, животных, птиц и насекомых, рыб и беспозвоночных, которые удачнее всего можно было бы назвать «неведомой цивилизацией», вместе с этим определением станет в конце концов не более чем балластом времени. Тихая революция сметет все это с лица земли, с ее Робеспьерами, Лениными и Хомейни, с всем этим сонмом безликих гендиректоров, инвесторов, экономистов и политиков, уничтожая все, в чем любая душа – или, во всяком случае, моя собственная – когда-то могла найти смысл и отклик. Для великого преступления требуется один великий преступник, а вовсе не множество мелких, незапоминающихся.