Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 652

В любом случае то, что потом останется, будет представлять собой мокрую пустыню мелкого гравия, где обнаружатся огромные лужи застойной воды, кучи золы и горы отвального грунта, обугленные пни и зияющие ямы, ржавеющие буровые вышки, подъемные краны и вспомогательные сооружения, кирпичи и гофрированные стальные листы, с помощью которых женщины под непрекращающимся ливнем и на пронизывающем холоде когда-то стирали белье и одежду; множество обломков отражается в темных токсичных лужах, из которых сочатся пары тяжелых металлов, кислоты и ядов. Но от той уничтоженной цивилизации ничего не осталось.

Сова в маске, последняя в своем роде, с загадочным ликом, очерченным сердечком и рассеченным пополам клювом убийцы, расправит крылья в горностаевую крапинку и улетит с последнего дерева в поисках дома, который теперь утрачен навсегда, своими криками возвещая о неминуемом забвении. Мы вернулись на заброшенный пляж уэллсовского Путешественника во времени, где в сгущающихся сумерках пребываем в полном одиночестве. Будь я скульптором, это было бы моим творением: бесполезные ржавеющие механизмы, вздымающиеся из маслянистой пены. Люди могли бы узреть в этом красоту или смысл. Но они были бы неправы. Это лишь то, что осталось.

Ничего.

Глядя из маленькой гостиной государственного дощатого бунгало, где мы поселились, переехав в Роузбери, расположенного на краю покрытой тропическими лесами глубокой долины и оснащенного таким невиданным для нас чудом, как домашний туалет, я был поражен открывшимся далеко внизу видом змеевидной линии, извивавшейся в клубах тумана сквозь бесконечный мир зелени. Эта новая река пленила меня. Впервые ее увидев – сколько мне было? четыре? пять? – я уже знал, что тропический лес, что расстилался между мной и рекой, был слишком густым, чтобы его заросли мог преодолеть маленький ребенок. И я опять отворачивался от окна и возвращался к черно-белому телевизору с очень маленьким выпуклым экраном голубоватого цвета, установленному в глубокой нише деревянного комода. Я пытался разобраться в событиях на экране, сквозь полосы помех, рассекавших размытые кадры «Малыша Сиско»[148], ковбойского шоу начала пятидесятых, которое было частью нескольких часов телепрограмм на единственном государственном телеканале, транслировавшихся в почти необитаемой глуши, и через необъятные просторы немых травянистых равнин добиравшихся до нашего далекого шахтерского городка. В плохую погоду – а погода в основном была плохой – мы видели лишь шквалы помех, которые обрушивались на телеэкран градом точек. Малыш Сиско и его верный подручный Панчо время от времени выбирались из бушевавшей внутри электронно-лучевой трубки бури только для того, чтобы быть смытыми синоптическими волнами, а затем и вовсе исчезнуть, в то время как мы с младшей сестрой по очереди вставали, держа в руках антенну, горизонтальную проволочную спираль, и сражались с помехами, не желая быть покинутыми нашими героями и пытаясь их вернуть.

Покуда шквал телевизионных помех продолжал свирепствовать, мы придумывали собственные сценарии и добавляли других персонажей – себя или кого-то вроде Чэд Морган[149], чье примечательное лицо с торчащими зубами иногда, в промежутках между очередными всплесками помех, мелькало на телеэкране в шоу Рэга Линдси[150] «Час музыки кантри», которое мы вместе с отцом пытались смотреть поздними субботними вечерами, когда наш обычно самоустранившийся отец иногда пускался с нами танцевать. Он подхватывал нас под руки, и мы медленно кружились в вальсе, причем отец танцевал в каком-то своем ритме. Не помню, чтобы он когда-нибудь меня обнимал, если не считать тех редких танцев.

Роузбери в 1964-м, или 1965 году был самым влажным городом Австралии, куда более влажным, чем тропический Талли, традиционный рекордсмен Австралии по количеству муссонных дождей, обрушивающихся на плато Атертон. Это был водный мир. Когда не шел дождь, был туман, а когда не было тумана, шел дождь. Мы жили в ураганном мире дождя, принимая его как должное, хотя порой удивлялись, порой раздражались, и периодически поражались тому, что дожди здесь лили не переставая. Я мог бы проверить, какой год был самым дождливым или верны ли данные метеорологической статистики, но я излагаю по памяти, а не опираясь на факты, ведь мы познаем самих себя не по фактам, а вот память – ее уловки, ее увертки, ее умолчания, ее выдумки, ее неизбежные вопросы – помогает понять, кем мы становимся, покуда ходим кругами в маленькой гостиной, покуда непрекращающийся дождь продолжает барабанить по нашей ничем не защищенной от протечек жестяной крыше и дождевые потоки метут по окнам, и телевизор снова не фурычит, а отец уже целиком поглощен другим танцем и другими, далекими воспоминаниями, а мы вместе с ним медленно кружим по его прошлому.

Иногда к нам заглядывал кто-то из приятелей отца. Джо Д—, еще один военнопленный и чемпион по боксу, владелец паба в Уильямсфорде, кто в 1939 году одержал в Мельбурне историческую победу над Арчи Кемпом, австралийцем китайского происхождения из Тасмании, который позже погиб на ринге[151]. Его брат женился на моей тетке Мюриэл, а затем бросил ее и их детей, оставив Мюриэл в Фицрое, где она в одиночку растила малышей в ужасающей бедности. В конце концов, детей у нее забрали. Еще был Банни Д—, неприкаянный абориген, который прошел лагеря вместе с папой и славился своими навыками выживания в буше. Банни любил подраться. Однажды он повел папу в один из шахтерских пабов выпить, где изо всех сил старался затеять драку, сказав отцу, пытавшемуся его сдержать и сохранить спокойствие: «Если вспыхнет драка, я знаю, ты меня поддержишь». И когда никто из завсегдатаев не стал связываться со старым пьяницей, Банни печально посмотрел на отца и заметил: «От мышей крысы не родятся». В другой раз Банни появился у нас в доме совсем никакой. «Он славный малый», – отозвался он об одном из моих братьев и дал ему фунтовую банкноту. Обрадовавшись, мой брат ушел на кухню, а когда вернулся, Банни выпалил: «И этот тоже славный малыш», – и дал моему брату еще одну фунтовую банкноту. Брат, уловив закономерность, вернулся в третий раз, и тогда мама наградила его затрещиной, заставив вывернуть карманы и вернуть м-ру Д— его деньги.

Банни жил с какой-то женщиной в уединенной хижине в Паррау[152]. Больше в Паррау ничего не было, насколько я помню. Их хижина стояла на обочине дороги, выходившей на поросшую пуговичной травой равнину, которая, как казалось мне, ребенку, уходила в бесконечность. В каком-то смысле это был один из множества коридоров в тропических лесах, созданных аборигенами за многие тысячелетия выжигания лесов. Несмотря на все ухищрения, это была глухомань, казавшаяся входом в некий портал, на некую тропу, что вела вниз, туда, куда мне совсем не хотелось спускаться и где, как представляется, я сейчас и нахожусь.

В 1966 году, прислонив затылок к маминым коленям, в то время как ее рука была прижата к моей голове, я лежал поперек переднего сиденья семейного автомобиля – теперь это был «холден»[153]-универсал. В кои-то веки за рулем сидел отец. Была ночь, мне было пять лет, я страдал от очередной ушной инфекции, из-за которой я все глубже погружался в свой внутренний мир, а мы ехали по извилистой грязной дороге, ведущей из Роузбери через древние леса Таркина[154], по направлению к городку Тернерс-Бич на северо-западном побережье, ставшему другим большим полюсом нашей жизни, к нашей новой хибарке – бунгало, обшитым вертикальными планками, с камином и водяным баком с одним краном, а больше там ничего и не было, в том единственном доме, которым владели мои родители, пока не перебрались в столицу острова, когда мне исполнилось девять.