Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 656

Такова жизнь.

Когда я рос, мне потребовалось время понять, что имели в виду люди, говоря о красоте женских рук, в то время как руки, о которых они говорили, казались мне не оформившимися, слишком тонкими и неприметными, словно их и не было. Руки моей мамы были не такими. Они наслаждались жизнью. Если ее речь была живой, то руки – красноречивыми.

С большими сильными пальцами, испещренными порезами и царапинами от домашней работы, с серповидными ногтями, часто покрытыми белой каемкой муки, эти руки все мое детство дарили мне любовь и еду. Они были живыми, беспокойными и эмоциональными.

Иногда, когда мы проезжали вдоль ее любимого северо-западного побережья по новому шоссе – и в основном за рулем сидела она, а не отец, – которое прокладывалось через богатые шоколадно-красные базальтовые пустоши, она сокрушалась о том, что такая прекрасная земля погребена под дорогой. На больших вырубках она резко останавливалась – она всегда с удовольствием водила семейный автомобиль и с восхищением отзывалась о Гелигните Джеке[163], знаменитом автогонщике 1950-х годов, прославившемся тем, что во время гонок он выбрасывал из своей машины горсти гелигнита, чтобы отпугнуть конкурентов, – и просила нас наполнить красной почвой мешки из-под суперфосфата, доставшихся нам от одного из ее братьев.

Кажется, я до сих пор держу в руках тот целлофановый пакет, а мама на обочине шоссе собирает лопатой тяжелую красную почву, и я с ужасом смотрю на проносящиеся мимо машины и, стыдясь чего-то, перевожу взгляд на грязь, жирную и липкую, как тесто, когда она медленно отслаивается от лопаты, похожая на чувственную и полную жизни женскую плоть, а взволнованная мама словно находится не со мной и не с нами, а где-то далеко во времени и пространстве: вижу, как она стоит на санях, запряженных любимым клайдсдейлом ее отца Принцем, которые везут по ипподрому судочки с отцовским обедом, а потом мы с ней оба начинаем таять и сливаться в лучах заходящего солнца с удлиняющейся тенью, что отбрасывает насыпь вдоль дорожной обочины, и оба испаряемся из нашей обманчивой памяти. Когда мы вернулись домой, в Хобарт на юге острова, где почва представляла собой жалкое зрелище – сплошную серую глину, мама опорожнила мешки на участке заднего двора, которая с тех пор была объявлена картофельной грядкой, собирая руками и измельчая жирные комочки земли.

«Почва!» – торжествующе восклицала она, и мне казалось, что со мной говорит не она, а ее любимый, давно умерший отец-фермер, который всегда называл ее своим маленьким сорванцом. И когда я поднял глаза, то увидел, как сочные красноватые земляные комочки просыпались сквозь его грубые пальцы.

«Вот это – почва, сынок!»

По натуре мама была импульсивной, предприимчивой, шумной, веселой. Все эти черты ее натуры из нее старательно вышибались Подружкой и монастырской школой, в которую ее отдали. Но не были полностью уничтожены. «О, она была жестокой!» – вспоминал о Подружке мой дядя Пэт, а затем поведал мне, что он, старший, был, как он выразился, «дитя любви», и Подружка так и не простила ему позора и чувства вины, которые она из-за этого пронесла через всю свою жизнь, и с нещадной жестокостью била его и следующего своего ребенка, мою маму.

Моя мама нуждалась в приключениях и радужных перспективах, в движении и разнообразии. Ей бы участвовать в гонках «Формулы-1» или смастерить автомобиль, чтобы побить рекорд скорости на суше. Но в середине XX века ей пришлось удовольствоваться тишиной, огородом в загородной глуши, стареньким «холденом» да шестью детьми. По своему душевному складу и жизненной силе она походила на женский персонаж Д. Г. Лоуренса[164], но в ней не было ничего трагического. Для этого в ней таилось чересчур много жизненной энергии, чересчур много великодушия, чтобы их можно было сдержать или исковеркать, и ее огромным достижением в жизни, чего она невесть каким образом сумела достичь и что я только теперь начинаю ценить, стало то, что она никогда не поддавалась мещанским обидам, которые разочарованные родители порой вымещают на детях.

Однажды – но только однажды – я увидел ее другую сторону. Когда ей было уже за семьдесят, она приехала навестить меня – можно не сомневаться, она привезла мне какой-то еды, потому что никогда не приходила с пустыми руками, – и когда уходила, мы почему-то – сейчас уж не помню почему – оказались в ее машине, и она призналась, каким тяжелым человеком был наш отец, как после выхода на пенсию он постоянно рылся у нее в шкафах и ящиках, выражая свое недовольство тем, какой там беспорядок. Ее шкафы и ящики всегда оставались ее крошечными владениями, тем немногим, где ей позволялось делать все, что ее душе было угодно. Рассказывая мне об этом, мама заплакала, там, на улице, сидя в своей машине, моя суровая старая мама плакала, и ее большие руки все время сжимали руль, словно впереди был поворот и ей нужно было в него вписаться – точно так же когда-то давно руки ее отца сжимали рукоятки плуга, когда Принц напрягался, кожаные постромки натягивались, и плуг трогался с места, а она, маленькая девчушка, шла за ним вдоль борозды, наблюдая, как сочные пласты красной вулканической почвы переворачиваются под отцовскими неизменно радушными руками.

Сколько я помню маму, ее руки всегда были морщинистыми. Возможно, у нее, как у любой светлокожей женщины, морщины появились рано, и в любом случае я был поздним ребенком в семье, пятым из шести детей. Ей было тогда уже сорок два, и я не застал ее природных огненно-каштановых волос, которые Подружка обычно называла красивыми. Моя младшая сестра, появившаяся на свет двумя годами позже меня, однажды дерзко спросила маму, что такое менопауза, и мама ответила, что понятия не имеет, так как всегда была слишком занята уходом за ней, своей младшенькой.

В последние дни ее жизни я сидел с ней, растирал ее больные артритом руки, восхищался их упругостью, разминал их, как она учила меня ежедневно разминать тесто для домашнего хлеба, потому что она частенько рассказывала мне о том, как пекли хлеб на маленькой ферме, где она выросла, о том, как, когда начинала набухать дрожжевая рассада (так она называла первоначальный этап хлебопечения, то, что сегодня назвали бы хлебной закваской), ты – она использовала это местоимение, и я думаю, оно относилось к ней, и рассказывала о выпечке хлеба, словно это было приключение, – ты должна была ходить от фермы к ферме, чтобы узнать, нельзя ли у кого-нибудь раздобыть хоть немного дрожжевой рассады для выпекания твоего хлеба.

Выпечка хлеба была для мамы способом вернуться в прошлое. Она, по сути дела, так и не покинула ферму своего детства на северо-западном побережье Тасмании, и до самой своей смерти одевалась как разорившийся фермер, кем и был ее отец, покуда ее одежда буквально не разваливалась на части, и по-прежнему каждый день пекла свежий хлеб, по-прежнему собирала в баночки оставшийся после жарки мяса жир и потом с удовольствием намазывала его на тосты, по-прежнему доедала объедки с чужих тарелок после ужина и, как и прежде, ужасно страшилась того, что называла растратами. Какой бы сильной, волевой и гордой она ни была, оказываясь вне дома, она теряла уверенность в себе. Привычка подъедать за другими была предметом ее гордости в стенах дома. Она старалась этой покорностью показать свою готовность, свою силу и свою гордость. Но в этом было что-то унизительное, что я ненавидел. В этом угадывалась капитуляция, смирение с глубокой несправедливостью, слишком огромной, чтобы иметь название.

До сих пор я терпеть не могу еду с чужой тарелки. Я воспринимаю ее как объедки. Мама так не считала. Но по сей день я помню маму такой, какой она была, – безудержно следующей своим принципам любви и верности в мире, тогда и там, где ей дозволялось так мало – ей, сильной, замечательной женщине, которая не могла позволить себе быть той, кем она была на самом деле. И все же, как бы мне хотелось, чтобы она так не поступала!