Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 657

На нее производили впечатление руки. У некоторых людей были толковые руки, а у других одни только пальцы. Ее обожаемый отец умел обращаться с руками. Она использовала слово «толковый» в его устаревшем смысле, означавшем умение рук обращаться с вещами, обладание практическими навыками. Слишком глубокое погружение в мир идей было сопряжено с проблемами и даже опасностями. Хорошие руки созданы для хорошей жизни, а обилие идей приносит одни неприятности. Ее руки были способны и на другие вещи – они могли, когда мама злилась, что случалось нередко, потому что она была вспыльчивой, со взрывным характером, и могла нанести так называемый удар с оттяжкой – звонкую оплеуху ладонью, или со всей силы шваркнуть лезвием кухонного ножа по тыльной стороне ладони, или, когда она свирепо размахивала руками, лупила то одного, то другого из нас деревянной ложкой для варенья (пугающе большой или суповой, поменьше), которая иногда ломалась от удара. В моей памяти остался случай, когда она погналась за одним из моих братьев по гостиной с каминной кочергой, норовя его короновать – говоря по-простому, огреть по макушке. Ни у кого из нас тогда не возникло и тени сомнения в том, что, если бы ей удалось, она бы саданула его изо всей силы, потому что мы сошлись во мнении, что он сам был во всем виноват и заслужил это. Когда мы слишком сильно ее доставали, она выпаливала одно слово: «Брысь!»

И если ты был достаточно глуп, чтобы немедленно не выполнить ее приказ, или просто не обращал на нее внимания, то считалось, что ты сам напросился…

Как-то раз, проводя палкой по прутьям кованой ограды на Маккуори-стрит – после визита к специалисту по ушным болезням, – я едва не грохнулся на тротуар, когда мама влепила мне сзади затрещину. «Не показушничай!» – только и брякнула она, когда я, с трудом сдерживая слезы, еле устоял на ногах. Я решил, что она меня просто не поняла. Я сказал, что не показушничал. Но не смог объяснить ей, что ритм и вибрация, передаваемая от палки к чугунной решетке, создание синкопированного перестука были для меня интересными и приятными звуками.

«Так ты называешь это баловство с палкой? – спросила она. – Не показушничай!» И тогда я понял одну фундаментальную истину: никогда не привлекай к себе внимания. Это был урок, который она усвоила и по которому жила. Но это был не закон, а просто формула выживания, когда ты принадлежишь к лагерю слабых. И она, сильнейшая из женщин, подчинила себя этой угнетающей лжи, которая только способствовала тому, что она оставалась в стане слабых.

Однажды, когда мама была уже пожилой, во время разговора со мной на своей кухне она разрыдалась.

«Мне так жаль!» – повторила она несколько раз, но я так и не понял, что она имела в виду. Я взял ее за руку, когда-то такую сильную, а иногда такую пугающую, а теперь измученную артритом и нежную.

«Я ведь била тебя», – наконец всхлипнула она.

Маму охватили угрызения совести. Слезы у стариков не катятся, они застревают в морщинках и бороздках на лице, как бы сглаживая раны, нанесенные долголетием. Она не могла понять, зачем вообще так поступала. Она также не поверила и моим словам: будто меня это никогда не обижало, что я никогда не воспринимал ее действия как насилие над собой. По тем временам, когда моих приятелей дома дубасили кожаными оплетками для кувшинов и ремнями, ее побои казались не стоящими упоминания. Нас в доме было много, и мы жили вместе, а она вела хозяйство, обслуживая всех нас: и своих шестерых детей, и свою требовательную мать, и своего больного мужа. Она нас беззаветно любила. Вот что я запомнил, когда мы сидели вместе в то утро, – ее любовь, ее руку в моей.

Когда я со съемочной группой Би-би-си нашел дом своего детства в Роузбери, наше маленькое деревянное бунгало уже заросло тропическим лесом и начало, как и все в этом мире, сдаваться на милость дикой природы. За ветвями папоротника я обнаружил окно бывшей детской спальни, и слева от этого окна моя голова когда-то лежала на подушке, когда мама читала нам вслух. Иногда ей приходилось останавливаться, потому что из-за шума дождя ее голоса не было слышно. Мы ждали, пока стихнет налетевший шквал, гадая, что же случилось дальше с Кротом, который открыл для себя новые радости, покинув свой подземный дом и поселившись на берегу реки, или с пиратом Питером, который на своей игрушечной лодке спустился по реке в открытое море. Теперь-то я понимаю, что и то и другое – детские версии плутовского романа-путешествия, наполненного радостями приключений и мимолетных встреч, сюжет которого основан на освобождающей необходимости покинуть родные места. Путешествие Питера – это настоящая «Одиссея» в картинках, его Итака – это бескрайнее море, а Крот узнает, что вернуться невозможно.

Но все же иногда мы возвращаемся.

И теперь это не Крыс, не Питер, не Сиско и не Панчо, а я, моя сестра и, самое главное, мама и отец, которые ненадолго возникают из частокола телевизионных помех и потоков дождя лишь для того, чтобы опять исчезнуть, испарившись в воспоминаниях, когда я протягиваю к ним руку. Мне остается придумать, что же произошло, чтобы еще ненадолго удержать их рядом. Но все почти сразу же начинает превращаться в месиво, где сладкое перемешано с недоеденными солеными кусочками жареной баранины на тостах с маслом, которые мы ели по воскресеньям на завтрак, заедая ложкой противного на вкус лекарства от глистов цвета гренадина – с этой ложкой мама гонялась за нами по всему дому, пытаясь заставить нас проглотить эту гадость; радости детства вкупе со все нарастающей болью и недоумением тех лет, когда моя глухота усиливалась, и мне становилось все труднее понимать людей, а я изо всех сил старался, чтобы люди понимали мой все более бедный язык. Только после нашего переезда в Хобарт моему недугу был поставлен верный диагноз, и мой слух восстановился благодаря нескольким несложным операциям. Без Роузбери, без местного врача-алкоголика, который не смог поставить мне верный диагноз, что и привело к серьезным осложнениям слуха, я бы никогда не познал этого странного существования как бы в подземелье, в мире изоляции и боли, в котором я пребывал в годы своей глухоты, когда постепенно осознал, что окружающие считали меня недоразвитым.

Лишь осознав, что вы – написанный текст, вы научитесь читать людей. Мои проблемы со слухом отдалили меня от произносимых слов, так что я по сей день о них спотыкаюсь, неправильно выговариваю, прячусь, паникую и, как следствие, страдаю от приступов робости, и привели меня в мир письменного слова, где я обрел легкость и радость. Я обрел себя на странице текста, но не как один человек, а как множество других.

Я научился полагаться на самого себя и изобретать другие миры, в которых я все чаще жил, создавая друзей, места, истории, в которых можно было жить полноценной жизнью в образе многих людей и вещей, которыми я мог быть, а вовсе не ребенком с невразумительной речью, от которого окружающие чаще отмахивались.

И я не научился бы обращать пристальное внимание на мелочи, такие незначительные и кажущиеся самоочевидными, как запах дождя, как способность света заставлять предметы парить над землей, как ощущение комфорта при прикосновении ко мху и при созерцании расходящихся кругов на поверхности воды. А еще я бы не понял, что мир существует даже тогда, когда мы не можем ничего о нем рассказать; что в нем таится своя значимость и истина, которые не обесцениваются оттого, что их не замечают, что неспособность выразить нечто словами не делает это нечто чем-то особенным, гораздо менее реальным, не говоря уже о необычайной силе мелких проявлений доброты. Освобожденный от мнений и догм, навязываемых чуждым мне языком, мир предстал предо мной как неотвратимое откровение, которое с тех пор остается со мной всегда.

В последние дни ее жизни, сидя в ее маленькой комнатке в доме престарелых, я часто брал маму за руку, поглаживая жесткие, засохшие складки кожи. Позже я изобразил в одном своем романе героиню, которая, точно так же сидя рядом со своей умирающей матерью, находит крем для рук и втирает его в тыльную сторону материнской ладони. Но я этого никогда не делал. Я это придумал. Я придумал это, сожалея о том, что так много времени потратил на сочинение романа о любящих меня людях и так мало писал о своей любви к людям вокруг меня. Может быть, в этом суть прошлого. Мы придумываем его, чтобы мы смогли продолжать жить дальше. Возможно, прошлое – это место, куда мы идем, но где мы никогда не были.