Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 662

От этих ударов у меня в памяти осталось лишь то, какой чистой и сухой была кожа его старческой руки, когда он меня бил. От него совершенно ничем не пахло. После третьего удара офис таксомоторной компании вдруг сильно затрясся и стал ходить ходуном, словно шлюпка в бушующем море. Все здание закачалось. Папки посыпались с полок, а шкафы задрожали. Длинный ряд бешено раскачивающихся ключей от машин издал неземное бренчанье. Я решил, что обезумел, что вся эта поездка в Японию, и роман, который я писал уже больше десяти лет и все никак не мог дописать, окончательно свели меня с ума.

Но это было одно из тех редких совпадений, когда реальность восхищает, а вымысел – из-за опасения, что он может оказаться неправдой, – даже не допускается: в Токио произошло землетрясение силой 7,3 балла по шкале Рихтера.

Я никогда не переживал землетрясений и был слишком невежествен, чтобы испугаться. Но Ли Хак Рэ знал, что это такое. За те полминуты, что комната колыхалась из стороны в сторону, я увидел, что он очень испугался. Я также увидел, что, где бы ни находилось зло, его явно не было в той комнате рядом со мной и этим перепуганным стариком, который словно тонул, вцепившийся в край стола, как в обломок корабля.

Когда я уходил, он театральным жестом вручил мне конверт с деньгами для передачи моему отцу. Там лежала пачка иен, эквивалентная двадцати долларам. Словно во сне, я уставился на конверт, не в силах пошевелиться. Я в тот миг испытал массу разных чувств, но больше всего я чувствовал себя беспомощным. Ибо что хорошего было сделано, что плохого исправлено, какой мертвец воскрес, если я нанес ему оскорбление? И я вежливо принял подарок, зная, что никогда не отдам его отцу и не расскажу ему об этом, чувствуя, что каким-то образом продал нечто бесценное и не имеющее цены. Я ненавидел сам вид этого конверта, глубокое чувство сопричастности и стыда, которое он во мне вызвал. Я выбросил его в мусорное ведро, как только ушел, опасаясь, что он получит надо мной какую-то власть, какое-то магическое влияние, но от этих чувств было не так-то легко избавиться. Неприятное чувство общей вины. Я чувствовал себя так, словно меня изваляли в грязи.

К августу 1945 года Япония стояла на коленях, ее население было на грани голодной смерти. Жители деревень, расположенных вокруг лагеря моего отца, были вынуждены питаться одними кореньями. У рабов-военнопленных пропитания было еще меньше. Зима выдалась исключительно холодной. Мой отец потерял веру в то, что выживет. Его состояние стало настолько плачевным, что даже среди самых жалких пленников он выделялся, и его на время отстранили от работы в угольной шахте. Ему поручили относительно легкое задание – выносить человеческие экскременты из вырытой в огороде на холме туалетной канавы, которая по-японски называлась яма; тяжелые ведра с нечистотами подвешивались на бамбуковый шест, который несли двое мужчин. Эта работа называлась «таскать из яма дерьмо». Однажды английский военнопленный отказался нести свой конец бамбукового шеста, мотивируя свой отказ тем, что он не опустится до работы с полукровкой вроде моего отца. Здесь, на краю света, бессмысленное различие между рабами все еще имело значение для англичанина. До конца своих дней воспоминание об англичанине, отказавшемся таскать с ним дерьмо из яма, вызывало у отца улыбку.

В числе тех, кому выпала участь погибнуть при военном вторжении, были 32 тысячи военнопленных союзников, доставленных в Японию в качестве рабочей силы. Многие ожидали, что во время вторжения военнопленные станут жертвой массовых убийств или, в лучшем случае, будут использованы в качестве живого щита. Ничто из этого нельзя считать разумным обоснованием бомбардировки Хиросимы. Все это является лишь аргументом против войны, аргументом, который нельзя обосновать, но который нельзя перестать выдвигать. Иногда трагедию понимают как столкновение одного блага с другим. Более изощренная форма этой идеи состоит в том, что трагедия – это конфликт между тем, что воспринимается как меньшее зло, и тем, что воспринимается как большее зло. Трагедия воздействует на наше воображение, потому что напоминает нам о том, что справедливость – это иллюзия. Хиросима – величайшая трагедия нашего времени, которую мы все еще тщимся понять, но никак не можем этого сделать.

«Сбрасываю бомбу!» – Томас Фирби рассказал, как его серебристый B-29 набрал высоту и улетел, и вскоре после этого он заснул и проспал остаток двенадцатичасового полета обратно на их авиабазу на острове Тиниан. Выйдя на пенсию, он любил выращивать розы. «Сбрасываю бомбу!» – произнес Томас Фирби, и Томас Фирби собирается произнести, и Томас Фирби всегда будет это произносить, и его тело вечно будет светиться от энергии бесчисленных невинных существ, вечно проникающей сквозь него.

Отец, от которого нельзя было ожидать такого, позвонил буквально через несколько часов после моего возвращения домой из Японии. Он хотел знать, как все прошло. Ему было девяносто семь лет, он был слаб телом, но его разум все еще пребывал в полном здравии. Я рассказал ему, что японцы были неизменно добры ко мне и щедры и как, к моему удивлению, я познакомился с несколькими охранниками, которые служили в его лагерях, включая Ящерицу. «И что они рассказали?» – спросил он.

Я подумал о землетрясении. О мистере Сато, приникшем к моей груди. О почти пустом баре. О Ли Хак Рэ, вцепившемся в стол, в то время как мир завертелся вокруг него.

Я сказал, что они подробно поведали мне о своей жизни, рассказав обо всем, за исключением их службы в лагерях, где мелкие подробности, казалось, ускользали от них, но тем не менее я чувствовал, что им было стыдно, и как каждый из них выражал свою печаль и чувство вины за случившееся и просил меня передать отцу извинения. Это было правдой. Возможно, это также было и неправдой. И все же это было то, о чем я мог честно рассказать.

О том, какие австралийцы были грязнули, я умолчал. О конверте с иенами на сумму двадцать долларов, переданных мне Ли Хак Рэ, я тоже умолчал. Мой отец молча меня выслушал. Помолчав, он сказал, что ему пора идти, и повесил трубку.

Позже, в тот же день, отец полностью забыл о своем пребывании в лагерях для военнопленных. Перед моим отъездом в Японию он забыл о насилии. Затем он забыл о грязи, которая так мучила их всех, когда они страдали в адских условиях кампании «поторопись». Теперь, однако, все прошло. Он принимал как данность – так вам известно, что вы когда-то находились в утробе матери, – что прошел лагеря для военнопленных, но никаких воспоминаний о тех годах у него не осталось. И все же его воспоминания о событиях до и после лагерей оставались яркими. Словно он наконец-то обрел свободу.

В конце концов, все, что у него осталось, – это идея любви. Он потратил целую жизнь на размышления о том коротком, ужасном периоде своей жизни и постепенно свел их к одной идее, к одной эмоции, к одной истине: любви.

И, когда я это пишу, я осознаю, что память – такой же акт творения, как и свидетельство очевидца, и что одно без другого – как дерево без ствола, крылья без птицы, книга без повествования.

Я написал роман, пытаясь понять эти вещи. Чтобы разрешить их. Все то время, что я его писал, я чувствовал, что это был способ постичь непостижимое. Только закончив его, я понял, что ничего не понял.

Кто продолжительнее любит?

Мой отец болел, и я сидел с ним в то раннее утро. «Как продвигается работа над книгой?» – спросил он. Я сказал ему, что наконец-то закончил. В ту же ночь он умер.

Глава 9

После оглушительного успеха «Машины времени», опубликованной в 1895 году, молодой Герберт Уэллс с поразительной быстротой, за три года, один из другим написал пять «научных романов» – как тогда называли научную фантастику, – достигнув кульминации в 1898 году, когда появилась, пожалуй, его бессмертная книга «Война миров», в которой древняя цивилизация группа осьминогообразных существ с Марса осуществляет жестокое вторжение на Землю. «Война миров» – великая книга в жанре научной фантастики.