Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 663

Роман Уэллса соединил моду на истории о «вторжениях» с потрясающими по оригинальности изобретениями, чем заложил прочную основу популярной культуры XX века. Его рассказ о внеземной армии, чьи мотивы столь же непостижимы, сколь смертельно опасны ее технологии, популяризировал идею о высших нечеловеческих цивилизациях с других планет, назвав их термином, ставшим общепринятым для обозначения такой инопланетной формы жизни, – марсиане.

«Ну и где же они?» – спросил Энрико Ферми у коллег-физиков через полвека, беседуя о широко обсуждавшейся в то время возможности существования разумной жизни на других планетах. Ферми, один из создателей атомной бомбы, потом задал вопрос, который получил известность как парадокс Ферми: если вероятность существования инопланетян, с учетом бесконечного количества планет, настолько велика, то почему во Вселенной еще не нашли убедительных доказательств существования какой-либо формы высшей жизни?

У Лео Силарда ответ нашелся.

«Они среди нас, – сказал он, – но их называют венграми».

Шутка Силарда спровоцировала возникновение названия для этого феномена: его и четверых других еврейско-венгерских ученых, прославившихся своей поразительной гениальностью, которая казалась чуть ли не сверхъестественной, и говоривших на непонятном родном языке и английском со странным акцентом, стали называть марсианами.

Эту шутку подхватил пятый – Эдвард Теллер, отец водородной бомбы, указав, что его инициалы также означают «внеземной»[171]. Довольно скоро у них даже появилась основополагающая легенда: мол, через три года после публикации шедевра Уэллса, по слухам, марсиане прибыли на Землю, но не вторгнувшись в Уокинг, графство Суррей, как в романе Уэллса, а незаметно проникнув в Будапешт, столицу Венгрии, в качестве передового разведывательного отряда. Когда выяснилось, что Земля непригодна для колонизации, они улетели, оставив после себя пятерых детей, зачатых от них местными женщинами. Дети марсиан выросли и стали блестящими учеными, которые, помимо всего прочего, в значительной мере поучаствовали в изобретении атомной бомбы, а один из них – Лео Силард – сыграл ключевую роль в ее создании.

Замысел «Войны миров» вырос из несостоявшегося геноцида аборигенов Тасмании. В интервью журналу «Стрэнд мэгэзин» в 1920 году Герберт Уэллс объяснил идею книги замечанием своего брата Фрэнка, которому он посвятил роман. Они беседовали «об открытии европейцами Тасмании, ставшим ужасным бедствием для коренных тасманийцев»: «Мы вместе прогуливались по чудесному мирному уголку Суррея. И он вдруг сказал: “А предположим, что какие-нибудь существа с другой планеты внезапно свалятся с неба и начнут наводить здесь свои порядки?”».

В первой главе «Войны миров» Уэллс прямо указывает на это допущение:

«Прежде чем судить их слишком строго, мы должны припомнить, как беспощадно уничтожали сами люди не только животных, таких как вымершие бизон и птица додо, но и себе подобных представителей низших рас. Жители Тасмании, например, были уничтожены до последнего за пятьдесят лет истребительной войны, затеянной иммигрантами из Европы. Разве мы сами уж такие поборники милосердия, что можем возмущаться марсианами, действовавшими в том же духе?»[172]

Первое время бледнолицые пришельцы, должно быть, казались аборигенам Тасмании такими же эфемерными, как им казалось на первый взгляд, призраками, посещающими некогда им принадлежавший мир, такими же надоедливыми, тривиальными и мимолетными, как дальние родственники, приехавшие их навестить. Но они не ушли. Они продолжали прибывать. Их становилось все больше и больше. Когда аборигены обнаружили, что их уничтожают простые мушкетные пули и неведомые болезни, массовое кровопролитие и предательство, они, возможно, тем не менее чувствовали, что их истина, их космос, их понимание этого мира и их место в нем выдержат эту убийственную бессмыслицу и восторжествуют, как это было сорок тысячелетий назад. Но на самом деле все оказалось иначе.

Горстка аборигенов Тасмании, переживших Черную войну[173] – максимум несколько сотен человек, – обнаружила, что живет в мире, который не только нетерпим, но и, должно быть, быстро стал для них нечитаемым и, следовательно, абсурдным. Тысячелетиями их предания создавали страну, а земля создавала их самих. Какие бы идеи, какие бы знания ни были у первых тасманийцев о том, как смысл связан с материальным миром камней, рек, морей, рыб, деревьев, трав, птиц и животных, они ничего не значили для завоевателей. Где бы ни поселились выжившие аборигены, там когда-то были слова, названия, обычаи, идеи, духи, законы, песни, танцы и предания, но теперь они считались неуместными. Но если истребление не было полным, то и катаклизм не был тотальным. Многое было утрачено, но кое-что сохранилось.

Их остров был захвачен англичанами, но при этом англичане также похитили и уничтожили то, что было для них священным. С этой точки зрения, остров был храмом, а англичане – грабители храмов. Слово «святотатство» происходит от того же латинского слова, которое означает «похищать священные предметы». Вторжение было святотатственным актом. Возможно, зияющее отсутствие, которое ощущается в современной Тасмании, является потерей этого священного мира. Потому что мы не можем себе этого представить. Если бы такое было возможно, мы не были бы Австралией сегодня. Последующее соблюдение великого молчания, несмотря на боль; неистовая ярость, которая заставляет жителей Тасмании снова и снова разрушать то, что уникально и прекрасно, невзирая на потери; все это исходит из чего-то запрятанного глубоко внутри нас, для обозначения чего слово «вина» неадекватно и, возможно, даже неправильно. Может быть, это невыносимое осознание того, что священный мир был осквернен? И что его останки должны быть стерты с лица земли, чтобы от него не осталось вообще никаких воспоминаний?

Английские завоеватели часто говорили об огромной любви коренных тасманийцев к своей стране, не понимая ее глубоких корней. Они усматривали в этой любви мотивацию, которая делала их партизанскую войну против превосходящих сил противника такой жестокой, эффективной и продолжительной. Они не понимали, что эту любовь нелегко победить и непросто погасить.

Марсианин Джон фон Нейман, один из величайших математиков своего времени, объяснял марсианский феномен австро-венгерской смесью либерализма и феодализма, которая давала евреям некоторые возможности для достижения успеха, но в то же время не допускала их до власти. По словам фон Неймана, это вызвало «чувство крайней незащищенности», заставив его самого и его коллег-марсиан поверить, что им необходимо «создавать необычное или столкнуться с вымиранием». Возможно, по той же причине у Силарда никогда не было собственного дома, и он всегда держал при себе две собранные сумки, всегда готовый сбежать в другую страну. Марсиане-евреи на самом деле вовсе не были марсианами: они были просто еще одним народом, которого истребили настоящие марсиане.

Уничтожение аборигенов Тасмании было апокалиптическим по размаху, но отнюдь не тотальным: немногие выжили в той войне на уничтожение (как правильно назвал ее Уэллс и как называли ее колонисты того времени), и сегодня 30 тысяч тасманийцев утверждают, что произошли от горстки выживших.

Но геноцид – это не совсем то, что биологический вид творил сам с собой, как это описывал Уэллс в свойственной ему социал-дарвинистской манере. Скорее это была политика британского правительства, проводимая с твердым намерением обеспечить плодородные пастбища для растущего овцеводческого бизнеса, где шерсть была основным товаром, давшим толчок британской промышленной революции. Как и в утопии Томаса Мора, овцы опять поедали людей – правда, с помощью мушкетов, пистолетов, солдат, бродячих расстрельных команд, болезней и систематической военизированной организации жизни, нацеленной на их уничтожение. С этой точки зрения, конечный эффект мало чем отличался от ядерного взрыва, потому что цель была та же: уничтожение. Дистанция между «Войной миров» и «Освобожденным миром» оказалась не так уж велика.