Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 665

Печальная правда заключается в том, что истребление было марсианским проектом. Печальная правда заключается в том, что тоталитарная рабовладельческая система была марсианским проектом. Это как если бы «Тысячелетний рейх» восторжествовал и через 150 лет возложил бы вину за Холокост на выживших евреев. Как высказался в 1998 году Уильям Рис-Могг, бывший редактор «Таймс» и отец ведущего английского политика-консерватора Джейкоба Рис-Могга, «геноцид аборигенов Тасмании… также был частью исторического процесса, который принес блага цивилизации четверти мирового населения».

Если я утомлен беспредельной марсианской снисходительностью, безграничной марсианской способностью вести себя покровительственно, неоспоримым марсианским превосходством, нескончаемым марсианским высокомерием, которое всегда основано на такой же марсианской глупости и непревзойденном марсианском невежестве, то это не потому, что я считаю их единственными виновными.

А все потому, что они не в состоянии понять – как понял Кафка, – что виновны мы все.

Вся правда, жуткая правда, заключается в том, что марсиане создали Систему (такой, какой она и была известна – наводящей ужас системой с большой буквы), в которой мы, заключенные, были созданы для того, чтобы стать самим себе охранниками, истязателями, стукачами и палачами: все эти должности занимают осужденные. Мы действовали как собственные тюремные клерки и как собственные тюремные архивариусы Системы, фиксируя собственные страдания в аккуратно составленных томах писем, меморандумов и отчетов, написанных нашим красивым почерком, в ходе составления первого исчерпывающего бюрократического отчета о тоталитарном государстве, каким и была Земля Ван-Димена. Мы были жившими в глуши каторжниками-скотоводами и каторжниками-пастухами, которые убивали аборигенов и которых убивали аборигены, кто тоже был нами. Мы забирали своих детей-каторжан и отправляли своих матерей-каторжанок обратно, чтобы те кормили грудью детей свободных поселенцев, когда эти свободные поселенцы их не насиловали. Мы ими были, есть и будем, и никто не освобожден от ответственности: ведь мы, сами аборигены, охотились на Мускито[177], который, в свою очередь, охотился на нас. Была, есть и будет черная Мэри Кокерилл, которая – одному Богу известно, какие страдания претерпела она в 1818 году, когда ее, чернокожую женщину на последнем сроке беременности, допрашивали белые солдаты, – предала своего возлюбленного Майкла Хоу, последнего из наводивших ужас ван-дименских бандитов, сбежавшего с пастбища, к которому его приставили в качестве охранника, заявив, что, «послужив королю, не захотел быть ничьим рабом», и мы – это Майкл Хоу, бушрейнджер, который застрелил Черную Мэри, когда «красные мундиры»[178] пустились за ним в погоню, использовав ее в качестве своего проводника, по крайней мере так сказали «красные мундиры», и мы – это отрубленная голова чернобородого Майкла Хоу, трясущаяся в джутовом мешке, когда ее повезли обратно в Хобарт, чтобы насадить на кол на Хантер-стрит, где ее исклевали птицы, а толпа плевала в нее, и это наша слюна стекает в его пустые глазницы.

И с тех пор именно мы несли на себе неизгладимое пятно позора за то, в чем мы не виноваты, но эта вина всегда будет нашей.

А легендарная потерянная книга Майкла Хоу «Мечты и садовые планы», которую он написал кенгуриной кровью и аккуратно перевязал страницы кенгуриными кишками? Мы – тоже эта книга. Он писал, пишет и будет писать, ожидая, что мы станем новой, лучшей историей.

Мой первый научный руководитель в Оксфорде, известный историк левацкого толка, узнав, что я опубликовал книгу по истории Австралии, поинтересовался у меня, какая же у Австралии история, какая культура. Он улыбался. Это было утверждение, а не вопрос, подтекст мне был ясен. Менее чем в квартале от учебного корпуса стоял длинный дом – музей Питт-Риверса[179], где находилась одна из крупнейших в мире коллекций украденных голов, среди которых были и головы тасманийцев.

«От женщин воняет илом, тебе не кажется?» – сказал мне один студент, и это тоже был не вопрос. Женщинам впервые было позволено поступить в мой колледж всего лишь за год до моего приезда. В индийском ресторане на Брод-стрит посетители считали себя вправе так подзывать официанток: «Эй, Паки-ой! Ты, грязная черная сука, иди-ка сюда!» «Возвращайся к себе домой в колонию, каторжник», – написал в конце одного из моих эссе другой мой оксфордский научный руководитель. «Это доведенный до безумия феминизм!»

Я беспокоился, что все дело во мне, в моем недостатке, который я не мог назвать, что у меня отсутствовало какое-то важное качество, каким обладали окружавшие меня самоуверенные люди. Возможно, так оно и было, думал я. Возможно, я был даже хуже.

Я пытался отыскать то, что могло бы послужить мне моральной поддержкой. Как выяснилось, это не был Лондон, который казался мне заманчивым обещанием, которое часто давали, но редко выполняли. Я искал какую-нибудь дикую страну, которая могла бы помочь мне избавиться от клаустрофобии, какой-нибудь большой мир.

Но ничего подобного там не было. Реки превратились в канализационные стоки, что никому не казалось необычным, небо было затянуто дымкой смога, скрывавшего все вокруг, чего никто уже не замечал. Это была издавна отравленная земля, прирученная и омертвевшая, заполненная смрадом дизельных моторов и запахами химикатов, и эту землю, тем не менее, люди считали буколическим или райским уголком. Агробизнес, шоссе, вывески, промышленный шум, ноющая городская рана, разраставшаяся метастазами, которые вызывали одно только стремление убежать.

Там не было ни света, ни простора.

Никто ничего не замечал, потому что никто уже и не знал, что все безвозвратно утрачено. Никто не замечал, что Тернер в своих картинах использовал совсем другую палитру, стремясь передать истинный солнечный свет в лимонно-желтых тонах и нежных оттенках розового и кораллового, характерных для той поры, когда солнечный свет еще не был утрачен и, как сейчас, не преломлялся сильно загрязненной окружающей средой в апокалиптические багровые тона. Там царило всеобщее оцепенение. Мир там был сплошь серым, мир, казалось, окаменел под бременем собственного краха, став одновременно мрачным и безжизненным, где громоздились прямоугольники, складские здания, поликарбонатные трубы, и его рукотворная и насильно поддерживаемая симметрия была бесконечной.

В моем оксфордском колледже, где посредственность считалась добродетелью, именовавшейся традицией, был один профессор права, которого считали необычайно талантливым. Судя по его неправдоподобному акценту представителя высшего общества, любви к междометиям на немецкий манер и говору с дергаными ритмами, мешковатым брюкам и твидовым костюмам, а также старомодным манерам, я предположил, что он тоже марсианин. Но все знали, кем он был на самом деле. Они всегда это знали. Они говорили, как есть, о его происхождении – это и причиняло ему страдания, потому что он был, как все беззлобно говорили у него за спиной, грязным маленьким еврейчиком из Ист-Энда. Для него было бы лучше не иметь здесь дома и всегда держать наготове сумки с вещами для отъезда в другую страну.

Это и славилось здесь как чувство юмора, как остроумие, и так оно всегда было и всегда будет, и имя этому было Оксфорд, и это было разрушителем миров, так всегда было и всегда будет. Чем больше этот профессор права подражал таким остроумцам, тем шире становилась пропасть между их статусом и его происхождением, и чем больше он их обучал, тем больше они его презирали.

Тем временем по улицам Оксфорда бродили буллеры-задиры, одеваясь нелепо, как им и пристало, или вызывающе, как нацики, а после ужина зазывали к себе шлюх. Один из таких буллеров Б—, которому бы в будущем избраться премьер-министром, хотел, чтобы я, когда он во второй раз решил баллотироваться на пост президента Оксфордского профсоюза, стал его правой рукой – еще одной шлюхой! Я сказал ему, что терпеть не могу профсоюз, что я даже не являюсь его членом, и вообще, с какой стати мне суетиться? Тогда он сказал, что, когда я сам буду баллотироваться, он мне тоже поможет, а я повторил первоначальный отказ, и Б— воскликнул нечто невразумительное вроде «фу-ты ну-ты!», потому что у него и впрямь не нашлось слов, и ни у кого бы не нашлось; он изобразил из себя само обаяние, но при этом нельзя было поверить ни единому его слову: это же здорово, лучше и быть не может, тебе так просто не отвертеться… А я мог бы сыграть австралийского безумца или притвориться марсианином – но, конечно, марсиане всегда знали, кто ты на самом деле. Таков был их метод. Это была их исправительная колония. Теперь я понимаю, что они и были настоящими марсианами в своей непостижимой, пугающей уверенности, которая была настолько чистой, что казалась невинностью истинных марсиан.