Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 664

Вторжение было одновременно и войной-геноцидом, и созданием тоталитарного рабовладельческого общества на недавно опустошенных землях. И именно бесправным рабом на такой овцеводческой ферме начал свою трудовую жизнь мой прапрадед Томас Флэнаган на Земле Ван-Димена – на плантации Брикендон на окраине деревушки Лонгфорд, бывших охотничьих угодьях, где племя паннихеров охотилось на кенгуру. Менее чем в миле от того места, куда Томас Флэнаган прибыл в качестве раба-каторжника, и через 110 лет, в краткий промежуток времени между публикацией «Голоса дельфинов» и взрывом «Царь-бомбы», туманным зимним утром родился я. Моя мама, у которой на шее уже сидели четверо детей, требовательная старая мать и больной муж, заплакала, узнав, что беременна мной, в то время как отец видел сны, в которых наблюдал из своего гроба за улицами Лонгфорда и прохожими, провожавшими его внимательными взглядами.

История Тасмании началась не с вторжения монолитной группы марсиан и не с того, что европейцы тоже извлекли свою выгоду из завоевания острова. Марсиане были властителями, а все остальные – подвластными. Термин «переселенческо-колониальное общество»[174] отражает леность мышления, скрывающего неравенство, на базе которого был выстроен новый марсианский мир, и вытекавшие из него социальные патологии, глубоко укоренившиеся до сегодняшнего дня. Современные наблюдатели часто отмечали, что каторжничество было просто другим названием рабства. Аборигены Тасмании понимали социальные различия, пожалуй, лучше, чем сами рабы: им нравилось подчеркивать, что, даже потерпев поражение в войне, они оставались свободными людьми и имели статус выше, чем у каторжников, на которых они всегда смотрели свысока, как на несвободных. То, что выход на свободу был вероятным, но необязательным завершением тюремного срока ван-дименского каторжника, вовсе не означало, что здесь установилась менее жесткая рабовладельческая система, чем в Риме. И то, что освобожденный раб мог восстать, не означало, что общество было менее несвободным. Общий кошмар участи каторжников и аборигенов не обязательно приводил к их сплочению: когда в 1832 году группу аборигенов временно разместили этажом ниже заключенных в исправительном учреждении на острове Маккуори, каторжане стали мочиться на них свозь половицы.

После выхода на волю освобожденным каторжникам не разрешалось возвращаться на родину, они должны были оставаться в колониях. Существовало широко распространенное мнение, будто они избегали городов, где размещались центральные органы власти, предпочитая начать новую жизнь в буше, где их образ жизни часто напоминал образ жизни аборигенов, с которыми они иногда имели общих детей, и их тоже скрывали от властей, а их происхождение утаивали и держали в секрете от широкой общественности. Некоторые стали питаться, жить и даже одеваться как аборигены Тасмании. Культура, насчитывающая 40 тысяч лет, доказала, что ее не так-то легко уничтожить, и ее продолжающееся влияние не ограничивалось одними лишь аборигенами. Она преобразовывалась и видоизменялась, и со временем, в ходе процесса колонизации, другая река, гораздо более древняя, продолжала свое течение, и затем начался обратный процесс, который можно было бы назвать индигенизацией[175], когда освобожденные каторжники, их семьи и их потомки перенимали некоторые ценности и жизненные привычки коренных тасманийцев.

Они становились другими, хотя что это было такое, никто не знал, потому что никто не давал этому названия. Они объясняли свое перерождение лукавыми шуточками и длинными рассказами, они чувствовали, что стали другими, когда пробирались сквозь буш, они слышали это в неповторимом шуме ветра, пролетавшего над дубравами, они ощущали это во вкусе кенгуру, раков, морских ушек и гребешков, которые они привыкли есть, они чувствовали это в радостях и горестях своих больших семей, и эти ощущения отражались в их представлениях о времени, земле и доме. Но никто не давал этому ощущению названия, и никто не мог произнести его вслух, и все просто уверяли себя и остальных, что они марсиане, хотя почти никто ими не был.

Казалось, все наконец свелось к седьмому вопросу: кто продолжительнее любит, потому что белые люди начали в каком-то смысле думать так же, как черные. Вопреки их воле, они стали жить в цикле времени, в который аборигены Тасмании когда-то поместили себя и свой остров. Они не были аборигенами. Со временем многие из них стали расистами. Но и европейцами они больше не были.

К моменту смерти отца в возрасте девяноста восьми лет у него почти не осталось никакого имущества, кроме кресла и письменного стола, на котором он на протяжении многих лет собирал различные ценные для него бумаги: стихи, изречения, цитаты, несколько написанных им произведений и кое-какую переписку. Среди этих бумаг моя старшая сестра нашла написанное много лет назад письмо от ныне покойного двоюродного брата по материнской линии о том, как в детстве их постоянно предупреждали, чтобы они никогда не упоминали никому, с кем общались вне дома, что в членах их семьи текла черная кровь. При этом подразумевалось, что наша бабушка была по происхождению аборигенкой.

Отец любил обсуждать с семьей интересные письма. Но это письмо он никогда не обсуждал. Случаи сокрытия своих туземных предков были распространенным явлением в Тасмании, где для кое-кого подобная скрытность была способом выживания. Нет никаких документов, подтверждающих правдивость рассказа двоюродного брата моего отца, но это не делает его неправдивым. Над моей семьей дамокловым мечом висит этот вопрос, на который нет ответа.

У нас, как и у многих других тасманийских семей, есть родственники-аборигены. Но даже если история нашего двоюродного брата и была правдивой, она не делает нас аборигенами. Мы не были воспитаны в культуре аборигенов, мы не росли среди аборигенов и тем более не знали, с каким расизмом сталкивались аборигены. Но кто же тогда мы такие? Почему мы такие? Ведь мы, как и многие другие семьи Тасмании, живем в тени старых преданий, которые остаются с нами вместе с накапливающимися новыми историями. Почему наш отец, которого в детстве прозвали Самородком в честь марки крема для обуви[176] из-за того, что он был смуглым, не имел ничего против тех, кто, когда он повзрослел, обзывал его «полукровкой»? Откуда взялись его религиозные верования, весьма необычные для человека, родившегося в 1914 году? Опыт – это всего лишь мгновение. Осмысление этого мгновения и есть жизнь.

Редко кто обращает внимание на то, что Франц Кафка остается непризнанным в качестве ведущего писателя Тасмании. В его рассказе «В исправительной колонии» путешественник прибывает в безымянную колонию. Там осужденных объявляют виновными, не объясняя, в чем заключается их преступление, и не дают возможности защититься. В наказание за преступление их обматывают цепью, засовывают в рот кляп, и помещают в «борону» – хитроумный аппарат, установленный под стеклом таким образом, чтобы большая аудитория зрителей могла сверху наблюдать за экзекуцией внизу. Связанное тело обвиненного вращается, а зубья «бороны» медленно выписывают на его коже необъявленное наименование его преступления, все глубже вгрызаясь в его плоть, пока в последний миг агонии осужденный не осознает свое преступление и не умирает. Прочитав этот рассказ, я был потрясен ужасом узнавания.

«Белые австралийцы все еще пытаются примириться со своим колониальным прошлым», – заявила в 2009 году английская «Индепендент» – марсианская газета, и ее зубья-бороны начали свою работу, неотвратимую, как капкан для человека, как будто геноцид был нашим изобретением, а не их, как будто тоталитарная рабовладельческая система была нашим выбором и не порождением их ГУЛАГа. Как чудесно иметь империю, пожинать ее награбленные богатства и в то же время возлагать вину за ее колониальные дефекты на колонизируемых, писать на своих телах, будто мы были вульгарными пришельцами, варварами, дикарями, что их осуждение было нашим преступлением.