Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 24

Три свидетеля. Колосов — слышал разговор. Петрович — знал схему изнутри. Ляхов — чувствовал запах, получил угрозу. Каждый по отдельности — спорно. Все трое вместе — это картина.

Громов это понимает. Адвокат работает быстро.

Нина Васильевна вышла на кухню в половину девятого — в халате, со своей неизменной методичностью. Поставила кашу. Посмотрела на меня.

— Рано звонили.

— Работа.

— Хорошие новости?

Я подумал.

— Да, — сказал я. — Наверное, хорошие.

Она кивнула и занялась кашей.

В горотдел я пришёл к девяти. Горелов сидел за столом, читал что-то. Поднял голову.

— Ляхов?

— Дал показания. Ирина звонила.

— Слышал уже. — Он отложил бумаги. — Ирина мне тоже звонила. Минут за двадцать до тебя.

— И?

— И говорит то же самое. — Он помолчал. — Это хорошо, Воронов.

— Да.

— Ты молодец.

Это было сказано просто — без особого выражения, как говорят очевидное. Горелов редко хвалил — именно поэтому, когда говорил, это значило что-то.

— Сегодня что? — спросил я.

— У тебя — Бритвин. Дело официально закрыть, бумаги оформить. — Горелов взял папиросу. — У меня — передача материалов по барахолке в Свердловск. Там следователь запросил дополнительные документы.

— Когда встречаемся?

— В три. Потом посмотрим, что с Колосовым.

— Он окончательно отказался от части показаний?

— Адвокат говорит — отказался. Сам Колосов — молчит. Ирина будет вызывать его повторно.

— Понял.

Я взял папку с делом Бритвина, пошёл к своему столу.

Дело Бритвина закрывалось просто: молодой человек по собственной воле уехал в другой город к девушке, родители уведомлены, угрозы жизни и здоровью нет. Стандартный протокол, три подписи, архив.

Я написал всё за двадцать минут. Потом сидел ещё минуту, смотрел на готовые бумаги.

Коля Бритвин. Двадцать один год, влюблённый, упрямый. Сбежал к Светлане в Горький — потому что родители не одобряли, потому что не хотел объяснять, потому что молодость и гормоны. Ничего плохого в этом нет. Ничего хорошего тоже — просто жизнь.

Но был Фельдман.

Я отложил папку Бритвина в сторону. Взял новый лист, написал сверху: Фельдман И. Л., доцент, кафедра общей физики, политехнический институт.

Что я знал. Вёл неофициальный кружок. По философии и литературе — так сказал Сомов. Коля туда ходил. Фельдман знал, что Коля уехал, и молчал три недели, пока родители искали. Почему молчал? Либо знал, что всё в порядке, и не видел повода говорить. Либо — что-то другое.

Неофициальный кружок по философии в советском вузе в семьдесят девятом году. Это могло быть чем угодно. Просто разговоры про Толстого и Достоевского — безобидно. Или — самиздат, диссиденты, что-то, за что можно получить статью.

Фельдман уклонился от разговора дважды. Один прямой вопрос — и он закрылся.

Я положил лист в ящик стола. Не сегодня. Но — не забыть.

Политехнический институт в половину одиннадцатого был заполнен студентами — перемена между парами. Я прошёл в деканат, сдал бумаги по Бритвину. Секретарь приняла без особого интереса — таких дел за семестр бывало несколько.

На выходе я остановился у доски объявлений в вестибюле. Расписание, объявления, листки с приколотыми машинописными текстами. Среди них — небольшое объявление от кафедры общей физики: «Доцент Фельдман И. Л. находится в длительной командировке. Его занятия замещает ст. преподаватель Кузнецов П. А.»

Длительная командировка. Не «уехал в Ленинград» — длительная командировка. Это официальная формулировка, значит оформлено через деканат. Значит — не спонтанно. Значит — знал заранее.

Я постоял у доски минуту. Потом вышел на улицу.

Во дворе политеха было несколько студентов — курили, разговаривали. Один из них — я узнал Сомова, светловолосый парень, который рассказал про Горький.

Он тоже меня узнал. Чуть напрягся — инстинкт.

— Сомов, — сказал я.

— Да?

— Одну минуту. — Я подошёл. — Фельдман уехал.

— Знаю. Объявление висит.

— Когда уехал?

Сомов подумал.

— В пятницу, кажется. Или в четверг. Я точно не знаю.

Пятница или четверг. Ирина открыла дело в среду вечером. Фельдман уехал через день-два после этого.

Совпадение? Может быть. Но я привык не доверять совпадениям.

— На кружок ты ходил? — спросил я.

Сомов смотрел в сторону.

— Я же говорил — просто разговоры.

— Я не обвиняю, — сказал я. — Просто хочу понять.

— Мы читали. Обсуждали. — Он помолчал. — Не только то, что в программе.

— Что именно?

— Ну… Булгаков. Платонов. — Пауза. — Иногда — то, что не издаётся.

Самиздат. Я так и думал.

— Это всё?

— Это всё, — сказал Сомов. — Честно. Ничего такого — просто читали.

— Верю, — сказал я. И это было правдой — в его лице не было лжи, только осторожность. — Спасибо.

Я пошёл к выходу со двора. Сомов смотрел мне вслед — я чувствовал.

Фельдман вёл самиздат-кружок. Узнал об открытом следствии — и уехал в длительную командировку. Испугался? Или — его предупредили? Или — он сам имел отношение к чему-то, чего я ещё не понимал?

Записал в тетрадь вечером. Том 2.

На улице Строителей я наткнулся на деда.

Он стоял посреди тротуара — небольшой, в пальто не по сезону лёгком, в тапочках. Тапочки на октябрьском асфальте — это я заметил первым. Смотрел по сторонам с выражением человека, который не понимает, как здесь оказался.

Я подошёл.

— Добрый день.

Он посмотрел на меня. Глаза светлые, немного мутные — возраст.

— Ты Серёжа? — спросил он.

— Нет, — сказал я. — Я Алексей. Как вас зовут?

— Виктор Степанович, — сказал он. — Я иду к Серёже.

— Где живёт Серёжа?

— На Советской. — Он оглянулся. — Это Советская?

— Нет. Это улица Строителей.

— Ах, — сказал он и замолчал. Смотрел на тапочки. — Я в тапочках.

— Да.

— Это нехорошо.

— Нехорошо, — согласился я. — Откуда вы вышли?

Он думал долго.

— Из дома, — сказал наконец. — Наверное.

— Адрес помните?

— Улица… — Он наморщил лоб. — Улица…

Не помнил. Я осмотрелся — ближайший жилой дом метрах в пятидесяти. Пожилой мужчина в тапочках не мог уйти далеко.

— Пойдёмте со мной, — сказал я.

— К Серёже?

— Сначала найдём ваш дом. Потом к Серёже.

Он согласился легко — как соглашаются люди, которым всё равно куда идти, лишь бы рядом был кто-то понятный.

Мы обошли несколько домов. Во втором подъезде первого дома навстречу выскочила женщина лет пятидесяти — красная, встревоженная.

— Папа! — Она увидела деда, схватила за руки. — Я уже обыскалась. Я же сказала — никуда без меня!

— Я к Серёже шёл, — сказал дед.

— Серёжа приедет завтра. — Она посмотрела на меня. — Вы нашли его?

— На улице стоял.

— Спасибо вам. — Она говорила быстро, виноватым голосом. — Я на минуту отвернулась, честно. Он у меня быстрый, когда хочет.

— Нормально, — сказал я. — Всё хорошо.

Я смотрел, как она уводит деда в подъезд. Он шёл послушно, в тапочках, и что-то говорил ей про Серёжу.

Постоял секунду. Подумал о том, что это — обычный день, обычная беда. Дочь отвернулась на минуту. Дед ушёл к Серёже. Тапочки на октябрьском асфальте.

Мир, в котором такое случается каждый день, везде, всегда — и в семьдесят девятом, и в двадцать втором. Люди стареют. Память уходит. Дети не успевают отвернуться.

Я пошёл дальше.

К Вере я приехал в половину третьего.

Официальный повод был тонким — уточнить некоторые детали хронологии в связи с новыми обстоятельствами по делу. Достаточно, чтобы прийти. Недостаточно, чтобы требовать. Такой разговор — это всегда на усмотрение обеих сторон.

Вера открыла дверь сама. Увидела меня — не удивилась. Отступила в сторону.

— Входите.

Квартира была такой же, как в первый раз — ухоженной, дорогой, тихой. Нигде ни пылинки. Цветы на подоконнике — свежие, политые. Запах хорошего мыла.