Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 25

Мы сели в гостиной. Она — в кресле, прямо, без лишнего. Я — напротив на диване.

— Чай? — спросила она.

— Нет, спасибо.

— Тогда говорите.

Я смотрел на неё. Сорок лет примерно. Ухоженная — не пышно, а с тем особым советским шиком, который стоил больших усилий в эпоху дефицита. Лицо закрытое — не враждебно, просто привыкла держать расстояние.

Женщина, которая давно живёт рядом с мужем и отдельно от него одновременно.

— Валентин Сергеевич дома? — спросил я, хотя знал ответ.

— Нет. На работе.

— Хорошо. Я хотел уточнить — пятнадцатого сентября вечером. Где был ваш муж?

Она смотрела на меня.

— Я уже отвечала на этот вопрос.

— Знаю. Уточните ещё раз.

— Дома. Мы ужинали вместе. Потом он читал в кабинете.

— Во сколько лёг спать?

— Около одиннадцати.

— Вы это точно помните?

— Точно.

Я кивнул. Записывал в блокнот — медленно, аккуратно. Она смотрела на мои руки.

— Вера, — сказал я. Без отчества — первый раз. — Вы знаете, что происходит?

Она чуть помолчала.

— Я знаю, что следствие занимается моим мужем, — сказала она ровно.

— И что вы об этом думаете?

— Это не моё дело, что думать, — сказала она. — Это ваше дело.

Интересный ответ. Не «он невиновен». Не «оставьте нас в покое». Просто — это ваше дело.

Я смотрел на неё. Она смотрела обратно — спокойно, без напряжения. Женщина, которая давно научилась ни на что не реагировать сильнее, чем нужно.

— Вы счастливы? — спросил я.

Она не ответила сразу. Смотрела куда-то мимо меня — на стену, на картину, на что-то своё.

— Это странный вопрос, — сказала она наконец.

— Странный, — согласился я.

— Зачем вам это знать?

— Хочу понять вашего мужа, — сказал я. — Люди понятны через тех, с кем живут.

Она смотрела на меня — и что-то в её лице чуть изменилось. Не открылось — просто стало чуть менее закрытым.

— Нет, — сказала она тихо. — Не счастлива.

— Давно?

— Давно.

— И всё равно — дома. — Это был не вопрос.

— Куда идти, — сказала она просто. — Дочь в Ленинграде. Работа здесь. Квартира. — Пауза. — Привыкаешь.

Я слышал это слово — сегодня уже второй раз. Утром — про город, Харьков, как приживаешься. Теперь — про брак, про жизнь рядом с человеком, которого боишься или не любишь.

Привыкаешь. Универсальный советский ответ на вопрос, как жить с тем, что изменить невозможно.

— Вы боитесь его? — спросил я.

Долгое молчание.

— Иногда, — сказала она. — Не физически. Просто… он умеет делать так, что ты понимаешь: лучше не спорить.

— Он вам угрожал?

— Не словами, — сказала она. — Никогда словами. Просто — взгляд. Тон. Ты знаешь, что последствия будут. Не знаешь какие — но будут.

Я смотрел на неё. Она говорила это ровно — как говорят о погоде, о том, что было всегда и не подлежит обсуждению.

— Вера, — сказал я. — Если вам когда-нибудь понадобится помощь — не сейчас, потом, — вы знаете, как меня найти.

Она посмотрела на меня. Долго.

— Вы странный следователь, — сказала она.

— Оперуполномоченный, — поправил я.

— Оперуполномоченный. — Она чуть наклонила голову. — Почему вы это говорите?

— Потому что, когда дело закроется, — сказал я, — ваш муж будет либо за решёткой, либо выйдет сухим. Если первое — вам будет трудно. Если второе — тоже.

Она смотрела на меня.

— Это предупреждение?

— Это информация, — сказал я. — Делайте с ней что хотите.

Мы помолчали. Потом я встал, убрал блокнот.

— Спасибо за время.

— Пожалуйста, — сказала она.

У двери я остановился. Обернулся.

— Ваша дочь в Ленинграде, — сказал я.

— Да.

— Позвоните ей. Просто так.

Она смотрела на меня секунду. Что-то в её лице — едва заметно — дрогнуло.

— Хорошо, — сказала она тихо.

Я вышел.

На улице я постоял минуту. Думал о Вере — о том, как она сидела прямо в кресле и говорила про привычку. Про взгляд мужа, который объяснял последствия без слов. Про дочь в Ленинграде.

Ещё одна женщина с дочерью в Ленинграде. Нина Васильевна — редко видятся. Вера — по другим причинам, но тоже далеко.

Я думал о Маше. Восемь лет, первый класс. Она не в Ленинграде — она в другом времени, это хуже. Расстояние, которое нельзя измерить километрами.

Пошёл к автобусной остановке.

Горелов ждал в три, как договорились. Мы обменялись коротко — у него по барахолке всё передано, у меня Бритвин закрыт, Фельдман уехал в длительную командировку.

— Фельдман, — повторил Горелов. — Интересно.

— Да.

— Самиздат?

— Похоже на то.

— Это не наше дело. Это КГБ.

— Знаю, — сказал я. — Просто держу в уме.

Горелов посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже хорошо знал.

— Ты всё держишь в уме, — сказал он.

— Работа такая.

— Ладно. — Он достал папиросу. — По Колосову: Ирина вызывает его повторно в четверг. Его адвокат — тот же, что у Громова. Это значит, что Громов платит.

— Купил.

— Или запугал. — Горелов закурил. — Не важно. Показания Ляхова стоят больше. Ирина так и сказала.

— Я знаю. Она мне тоже звонила.

— Тогда чего мы беспокоимся?

— Пока не беспокоимся, — сказал я. — Просто наблюдаем.

Горелов кивнул. Мы разошлись по своим столам.

Я достал тетрадь, написал несколько строк про Фельдмана, про деда в тапочках, про Веру — не для дела, просто чтобы не забыть. Потом закрыл.

В половину шестого засобирался домой.

Нина Васильевна сидела на кухне с книгой — я слышал это ещё из коридора. Точнее, не слышал книгу — услышал тишину, в которой читают. Такая особая тишина.

Зашёл.

Она сидела у стола, книга раскрыта. «Новый мир» — журнал, потрёпанный, явно не свежий номер. Подняла голову.

— Пришёл.

— Пришёл. Что читаете?

— Трифонов. «Дом на набережной».

— Хорошая вещь?

— Очень, — сказала она. — Садись, я налью.

Я сел. Она налила чай, поставила перед ним блюдце с вареньем — брусничным, тёмно-красным. Я взял ложку.

— Читайте вслух, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— Вслух?

— Если не против.

Она помолчала — удивлённо, потом с чем-то тёплым в лице.

— Хорошо.

Я слушал. Под раковиной тихо капал кран — я его слышал краем уха, нужно было посмотреть. Но сначала — дослушать.

Нина Васильевна читала хорошо. Ровно, без актёрства, с паузами там, где они нужны. Голос у неё был негромкий, чуть хрипловатый — возраст. Но в этом хрипловатом голосе было что-то правильное — как бывает правильным потёртый переплёт любимой книги.

Трифонов писал про московский дом, про людей, которые в нём жили. Про то, как время меняет людей — незаметно, по чуть-чуть, и вот уже человек не тот, кем был. Про то, как это страшно и как это неизбежно.

Я слушал и думал — не мешая словам течь, просто держа их рядом.

Через какое-то время она остановилась.

— Устала, — сказала она.

— Хорошо читали.

— Трифонов хорошо писал. — Она закрыла журнал. — Ты читал его?

— Нет, — сказал я.

— Почитай. — Она положила журнал на стол между нами. — Там много правды.

Я смотрел на журнал. Потом встал, подлез под раковину — посмотреть кран.

— Прокладка, — сказал я из-под раковины. — Менять надо.

— Давно капает, — сказала Нина Васильевна.

— Почему не сказали?

— Ты сам замечаешь.

Я усмехнулся — тихо, она не услышала. Нашёл запасную прокладку в тумбочке в коридоре — интуиция подсказала, что там должны быть, и не ошиблась. Поменял. Открыл кран — не капает.

— Готово.

— Спасибо, Алёша.

Я сел обратно. Взял журнал, полистал. Проза, стихи, критика. Советский толстый журнал — целый мир внутри, со своими правилами и своим воздухом.

Дома не читал ничего подобного лет пять. Это я говорил Нине Васильевне — сказал под раковиной несколько дней назад. Правда.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Про Харьков вы рассказывали. Как приехали в сорок восьмом. Как привыкали.