Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 26

— Помню.

— Вы сказали — привыкаешь к месту, как к человеку.

— Сказала.

— А к человеку привыкаешь — как к месту?

Она посмотрела на меня. Подумала.

— Да, — сказала она. — Наверное, так. — Пауза. — Место становится своим, когда ты знаешь его наизусть. Где асфальт плохой, где в магазине очередь в восемь утра, где лучший хлеб. — Она взяла кружку. — С человеком так же. Знаешь его наизусть — и он становится своим.

— И если этот человек ушёл?

— Тогда знание остаётся, — сказала она. — Даже если человека нет.

Мы помолчали.

— Ваш муж, — сказал я. — Вы его знали наизусть?

— Знала, — сказала она. — Всё — как он пьёт чай, как читает перед сном, как злится. Как думает. — Пауза. — Иногда мне кажется, что я его лучше знаю сейчас, чем когда он был жив. Потому что теперь — только я. Больше некому помнить.

Я смотрел на неё.

— Это одиноко, — сказал я.

— Да, — согласилась она просто. — Но не плохо. — Она допила чай. — Держать кого-то в памяти — это тоже работа. Важная.

— Кто держит вас?

Она посмотрела на меня — долго, с тем выражением, которое я у неё иногда видел и не умел назвать.

— Дочь держит, — сказала она. — По-своему, на расстоянии. — Пауза. — И соседи. — Маленькая пауза. — Ты держишь. Немного.

Я не ответил. Просто сидел.

Она встала — убирать чашки, вытирать стол. Привычные движения. Я смотрел.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— У вас в комнате карниз держится нормально?

Она остановилась. Обернулась. Посмотрела на меня с тем редким выражением — почти улыбка.

— Держится, — сказала она.

— Если что — скажите.

— Скажу, — сказала она. — Алёша.

— Что?

— Ешь суп. Я поставила в холодильник, разогрей.

— Хорошо.

Она ушла к себе. Я разогрел суп, поел один на кухне. Суп был хорошим — борщ, со свёклой и мясом. Ел медленно, читал журнал — Трифонов, с того места, где Нина Васильевна остановилась.

Читал долго. Потом убрал, вымыл тарелку.

В коридоре было темно — Нина Васильевна уже выключила свет. Я прошёл к себе тихо.

Лёг на кушетку. Закинул руки за голову.

Думал о Вере — об ухоженной тюрьме, о взгляде без слов, о дочери в Ленинграде. О том, как она сказала «привыкаешь» — и как это звучало.

Думал о Нине Васильевне. О Трифонове, о том, что она читала ровно, без актёрства. О том, что она держит своего мужа в памяти, потому что больше некому.

Думал о Маше.

Не больно. Просто думал. Тихая фоновая нота — всегда там, иногда громче, иногда тише. Сейчас тише.

Это само по себе говорило что-то.

Расстояние становится нормой. Это не хорошо и не плохо — просто факт. Человек адаптируется. Человек привыкает. Человек начинает знать наизусть новое место, новых людей — и они становятся своими.

Горелов — свой. Нина Васильевна — своя. Митрич. Нечаев, наверное, тоже. Даже Ирина — с её сухим голосом и «я этого не слышала».

Маша — тоже своя. Но далеко.

Обе вещи правда одновременно.

Я закрыл глаза.

За стеной тикали часы. Ровно, методично. Хорошие часы.

Завтра Горелов. Письмо в горком — думали об этом уже несколько дней. Пора.

И Фельдман в Ленинграде. Это потом.

Глава 10

Зимин пришёл в среду.

Не позвонил — пришёл. В половину одиннадцатого утра, без предупреждения. Дежурный пропустил его без вопросов — значит, бывал раньше, знали в лицо.

Я сидел за своим столом, разбирал бумаги по барахолке — нужно было подготовить итоговый документ для передачи в архив. Рутина, бумажная работа. Поднял голову, когда в дверях появился Зимин.

Он был такой же, как в прошлые разы — аккуратный, в сером пальто, с папкой. Спокойный. Оглядел кабинет — Горелов за своим столом, Петрухин у окна, я у дальней стены.

— Горелов Степан Иванович, — сказал он. — Добрый день.

— Добрый, — сказал Горелов ровно. — Чем обязаны?

— Рабочие вопросы, — сказал Зимин. — Я из горисполкома, куратор района по административным вопросам. Есть несколько моментов по взаимодействию с вашим отделом.

Горелов кивнул. Встал.

— Пройдёмте в переговорную.

— Ненадолго, — сказал Зимин. И посмотрел на меня. — Воронов Алексей Михайлович?

— Я.

— Можно вас на минуту?

Горелов чуть напрягся — я видел по плечам. Я встал, вышел в коридор следом за Зиминым. Горелов остался в дверях — смотрел.

В коридоре Зимин остановился у окна. Смотрел на улицу секунду. Потом обернулся.

— Алексей Михайлович, — сказал он. — Вы работаете здесь второй месяц.

— Да.

— Интересно работаете.

Это была та же фраза, что на субботнике. Но тогда — мельком, в сторону. Сейчас — в лицо, прямо.

— Стараюсь, — сказал я.

— Это заметно, — сказал Зимин. Смотрел на меня внимательно — не враждебно, просто внимательно. Как смотрят на что-то, что хотят понять. — Нестандартные методы. Нестандартные результаты. — Пауза. — Откуда вы?

— Из детдома в Энгельсе. Потом армия, потом училище.

— Я знаю биографию, — сказал он. — Я спрашиваю о другом.

Мы смотрели друг на друга. Я держал взгляд — ровно, без вызова, без испуга.

— Не понимаю вопроса, — сказал я.

— Понимаете, — сказал он. Спокойно, без нажима. Просто констатировал. — Ничего страшного. Просто интересно.

Он кивнул — сам себе, как будто что-то решил — и пошёл обратно к кабинету Горелова.

Я стоял у окна. Смотрел на улицу — на те же тополя, тот же асфальт, ту же женщину с авоськой внизу. Обычная улица.

Он знает. Или подозревает. Или — просто следит и проверяет реакцию.

Три варианта. Ни один хорошим не назовёшь.

Я вернулся в кабинет.

Горелов ничего не спросил сразу — дождался, пока Зимин ушёл. Потом закрыл дверь, сел, посмотрел на меня.

— Что он хотел?

— Разговаривал.

— О чём?

— Ни о чём конкретном. — Я сел за свой стол. — Сказал, что я интересно работаю.

— Второй раз уже.

— Третий, — поправил я. — Субботник, потом в отдел, теперь снова.

Горелов молчал. Барабанил пальцами по столу — тихо, думая.

— Воронов, — сказал он наконец.

— Да?

— Это не горисполком.

— Я знаю.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

Он кивнул. Больше не спрашивал. Достал папиросу, закурил.

Я смотрел в бумаги, но думал о Зимине. О том, что «понимаете» он сказал без вопросительной интонации. Не допрашивал — констатировал. Это был человек, который уже сделал выводы и просто сверял их с реальностью.

Сверил. Получил подтверждение — или не получил. Ушёл.

Что дальше?

В обед была получка.

Советская система начисления зарплаты работала медленно и неточно — я это уже знал. Деньги выдавались наличными в кассе, через кассиршу с именем Валентина Ивановна. Маленькая комнатка в конце коридора, окошко, ведомость.

Я расписался, взял конверт. Пересчитал в коридоре.

Восемьдесят семь рублей.

Я стоял и смотрел на деньги. В моём времени я получал примерно шестьдесят тысяч на руки — немного для московского опера, но жить можно было. Здесь — восемьдесят семь рублей. Зарплата, на которую нужно прожить месяц.

Хлеб — четырнадцать копеек. Молоко — тридцать две копейки. Обед в столовой — рублей шестьдесят-семьдесят в месяц. Остаётся немного, но остаётся.

Я убрал деньги. Пошёл в магазин — нужны были ботинки. Мои скоро окончательно развалятся, я это чувствовал уже неделю.

Обувной магазин на проспекте Ленина работал до шести. Я пришёл в половину третьего — немноголюдно, можно было спокойно посмотреть.

Продавщица — немолодая женщина с перманентом — посмотрела на меня.

— Чего надо?

— Ботинки. Сорок третий размер.

Она пошла в подсобку. Вышла с двумя коробками.

— Вот. Больше нет.

В первой коробке были ботинки коричневые — круглый нос, толстая подошва, грубая кожа. Я примерил левый. Жали в подъёме.

— Они всегда так?

— Разносите, — сказала продавщица.