Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 61

«Один из них – заместитель ректора. Другой – главный редактор. Они могут убрать вас с дела одним звонком».

Это было серьёзно. Серьёзнее, чем я думал перед поездкой. В Краснозаводске я работал против Громова – крупного, но локального. Здесь – против системы, в которую встроены люди с настоящими связями. Один звонок – и я уехал. Один звонок – и Ирина оказалась без производства по Потапову. Один звонок – и Горелов получил выговор.

Эта мысль была холодной. Я лёг, попытался заснуть. Заснул не сразу.

В субботу мы с Савицким работали – рутинные опросы. Литературный музей Пушкинского дома. Сторожа, хранителей, научных сотрудников. Никаких прорывов – но методично, по списку.

Савицкий заметил, что я не такой, как обычно.

– Ты сегодня далеко.

– Думаю про Бобу.

– И?

– Не сейчас. Дайте день‑два.

– Хорошо.

Он не настаивал. Это была его особенность – он давал место.

К обеду я был выжат. Мы пообедали в столовой Управления, потом снова в музей – другая сцена, другие люди. К пяти закончили.

– На сегодня хватит, – сказал Савицкий. – Иди в гостиницу. Завтра выходной.

– У вас завтра?

– Если ничего не случится – да.

Я поехал в гостиницу.

В номере Зорина не было – он уехал куда‑то на выходные, к каким‑то друзьям. Я был один.

Сел на кровать. Думал.

И вдруг – захотелось услышать Горелова. Просто голос, простой разговор, что‑то понятное и привычное. Краснозаводск.

Я спустился в холл. На междугороднем телефоне‑автомате очередь не было – суббота вечер, никто не звонил. Я заказал у дежурной разговор с Краснозаводском, отделом милиции. Дежурная связалась с коммутатором, через десять минут меня позвали в кабинку.

В трубке – гудки, потом наш голос Краснозаводский. Через минуту – Горелов.

– Воронов? – голос его был удивлённый.

– Я. Здравствуйте, Юр.

– Откуда?

– Из Ленинграда. Из гостиницы.

– Что‑то случилось?

– Нет. Просто хотел услышать.

Пауза. Он переварил.

– Хорошо. Что там у тебя?

– Работаю. Дело о кражах в музеях. Местный майор – Савицкий, нормальный мужик. Двигаемся.

– А по своему?

– Двигаюсь. Тихо. Об этом не по телефону.

– Понял. Здесь – у меня для тебя кое‑что.

– Что?

– По Лапшину. Запрос отправил, как и говорил. Ответ пришёл. Лапшин в Ростове, согласен встретиться – но только когда ты сам приедешь. По телефону или письменно – не говорит. Хочет видеть, кто перед ним.

– Понял. Поеду после Ленинграда.

– Хорошо. Дальше – Ставровский. Я навёл справки через знакомых в министерстве. Полковник в запасе, шестидесяти двух лет, курирует отрасль действительно. Семья – жена, двое взрослых детей, оба в Москве. Связи – широкие. К нему так не подобраться.

– Не подобраться?

– Нужен повод. И – нужны материалы, чтобы можно было задавать вопросы. Пока что у нас только косвенная связь через машину. Мало.

– Согласен. Будем накапливать.

– Будем. – Пауза. – Алёша.

– Что?

– Ирина приходила в отдел в среду. По другому делу – её вызывал Нечаев. Но после совещания – задержалась, спросила меня, как ты.

– И?

– И я сказал: уехал, вернётся к концу января, держусь нормально. Она кивнула. Потом ещё постояла, ничего не сказала, ушла.

Я молчал.

– Как она? – спросил я наконец.

– Нормально. Работает. Но – заметил, что – постарела чуть‑чуть. Не внешне. В лице. Видимо, скучает.

– Понятно.

– Сказать ей что‑нибудь от тебя?

Я подумал.

– Скажите – что я её помню. Что вернусь. Что – всё то же самое.

– Скажу.

Пауза. Связь немного шипела.

– Юр.

– Что?

– Спасибо.

– Хватит уже благодарить. Иди работай.

– До конца месяца, может, ещё позвоню.

– Звони.

Я повесил трубку.

Поднялся в номер. Сидел на кровати, смотрел в окно. На улице была ночь – фонари жёлтые, дождь продолжался редкими каплями.

«Постарела чуть‑чуть. В лице».

Я представил её – за столом в прокуратуре, в строгом платье, волосы собраны. Она работает, всё правильно, всё по инструкции. Но – лицо.

Скучает.

Я закрыл глаза. Сидел долго, не двигался.

Потом лёг.

В воскресенье в одиннадцать утра я был у входа в Эрмитаж – служебный вход, на Дворцовой набережной. Елена ждала меня там.

– Точно вовремя, – сказала она. – Заходим.

Она показала охраннику свой пропуск, меня провела как сопровождающего. Внутри – тёмный коридор, потом – лестница вниз, в подвал.

– Мы пойдём не по экспозиции, – сказала она. – По запасникам. Туда обычные посетители не ходят. Я подумала – тебе будет интереснее увидеть, как живёт музей внутри.

– Спасибо.

Она вела меня через узкие коридоры, через двойные двери с замками, через залы, в которых стояли стеллажи с пронумерованными ящиками. Свет – приглушённый, особый, музейный. Температура – постоянная, прохладная. Воздух – сухой.

– Здесь – русская живопись восемнадцатого века, – сказала она в одной из комнат. – То, чем я занимаюсь. Девяносто процентов фондов – здесь, не на стенах. Экспозиция – это только верхушка.

Она открыла один из ящиков. Внутри – портрет, в раме, обёрнутый в калечную ткань. Откинула ткань. Маленький овальный портрет молодой женщины в белом платье.

– Это Боровиковский. Не из самых известных его работ. Но мне нравится – лицо живое.

Я смотрел. Лицо действительно было живое – глаза смотрели прямо на меня, чуть улыбались. Девушка из конца восемнадцатого века – двести лет назад. Сейчас её портрет стоит в подвале Эрмитажа, и я его вижу.

– Кто она?

– Не знаем. Подписи нет, документов нет. Возможно, дочь какого‑то заказчика. Боровиковский писал много портретов на заказ, особенно в провинциальных усадьбах.

Она закрыла ящик. Пошли дальше.

В следующем зале – большие холсты, прислонённые к стене.

– Здесь – то, что снято для реставрации. Видишь – повреждения. – Она показала на один холст. – Здесь. Лак потемнел, требует очистки. На это уйдёт год работы у реставратора.

– Год?

– Минимум. Хорошая реставрация – медленная.

Мы шли через зал за залом. Иконы. Графика. Рукописи. Каждый раз она открывала ящик или показывала на стенд – и рассказывала. Не лекторски, а тихо, почти про себя. Она любила этот музей. Это было видно в том, как она прикасалась к вещам – осторожно, точно, с уважением.

В одном из залов я остановился.

– Елена.

– Что?

– Мне в Ленинграде рассказали – про кражи из музеев. Серия. За полгода – семь эпизодов. Всё – из запасников. Без следов взлома.

Она посмотрела на меня. Долго смотрела.

– Знаю, – сказала она.

– Знаете?

– У нас в Эрмитаже не было таких эпизодов. Но в других учреждениях – да. Слухи ходили. И – официальные предупреждения от милиции были, по линии управления культурой.

– А у вас не было – потому что нет проникновений?

– Возможно. Или – потому что наши запасники под особой охраной, после семьдесят четвёртого года.

– Что было в семьдесят четвёртом?

– Не знаю подробно. Какая‑то история, до моего прихода. Пропала графика. Дело было закрыто, но – после этого охрану усилили.

Я кивнул.

– Знаешь, – сказала она вдруг. – У нас в семьдесят четвёртом был один сотрудник. Уволен после той истории. По статье. Я с ним не работала – он был на другом отделе. Но фамилию помню – Алексеев Павел Иванович. Учёный, серьёзный, специалист по русской иконе восемнадцатого века. После увольнения – куда‑то делся. Не слышала о нём с тех пор.

Я записывал в памяти.

«Алексеев Павел Иванович. Учёный, специалист по иконам. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом. Куда делся – неизвестно».

– Спасибо, Елена. Это может оказаться важным.

– Знаю. Поэтому и сказала.

Мы шли дальше. Она показала ещё несколько залов. Потом – кабинет реставраторов, мастерская с подрамниками и красками, лаборатория химического анализа. Я смотрел – и думал, что в моей прежней жизни никогда такого не видел. Эрмитаж для меня всегда был – длинная очередь у входа, толпы туристов, выставочные залы по часовому маршруту.