Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 60

– Алексей Михайлович.

– Знаю.

Самовар закипал. Боба достал две чашки – старые, с тонкими стенками, тёмно‑синие с золотым ободком. Заварил чай в маленьком чайнике из такого же набора.

– Чашки от моей матери, – сказал он. – Дореволюционные. Кузнецовский фарфор.

– Красивые.

– Красивые.

Он разлил чай. Положил мне печенье на блюдце.

– Алексей. Мне про вас сообщили несколько недель назад. Зимин попросил с вами поговорить, когда вы окажетесь в Ленинграде. Я согласился.

– Что значит – согласились?

– Это значит, что я знаю Зимина и иногда оказываю ему услуги. Не часто. Когда он просит, и когда я могу.

– Кто такой Зимин?

– Человек.

– Это я знаю.

– Тогда – человек, который работает, как я работал когда‑то. Только умнее. И – в системе, в которой я не был.

Я смотрел на него.

– Вы работали в системе?

– Я работал в Публичной библиотеке. Старшим научным сотрудником, отдел редкой книги. Уволили в шестьдесят восьмом – за подпись под одним письмом. Не диссидентским, поверьте, – за коллегу, которого тоже увольняли несправедливо. Это тогда было поводом. С тех пор – букинист, в этой Лавке. Она моё всё.

– А с Зиминым?

– С Зиминым познакомился в семидесятых, через одну общую знакомую. Сначала – он купил у меня книгу. Потом – расспросил о ней по существу. Потом – мы поговорили подольше. С тех пор я ему помогаю иногда. По его делам. Потому что я ему верю.

– Чем верите?

Боба подумал.

– Он не врёт. Это редко в его системе. И – он работает не за деньги и не за карьеру. Он работает за что‑то своё, что я не понимаю до конца, но чувствую, что оно – правильное.

Я молчал. Пил чай.

– Алексей.

– Да?

– Зимин не сказал мне всего о вас. Сказал только: «Будет в Ленинграде в декабре, опер из Краснозаводска, помоги ему по нашему делу». Что у него ваше «наше дело» – я не знаю в подробностях. Мне это не надо.

– А что вам надо?

– Мне надо убедиться, что вы – тот, кому стоит говорить то, что я скажу. Я теперь убедился. Вы слушаете внимательно. Вы не торопитесь. Вы не ждёте, чтобы я выложил всё сразу. Это хорошо.

– Спасибо.

– Не за что. Это – простое наблюдение.

Он отпил чай.

– Теперь – к делу. Виктор Григорьевич сказал мне утром в коридоре, между делом, – у вас серия краж в музеях. Без следов взлома. Из второстепенных фондов. Тонкая работа. Я об этом уже слышал – в среде давно говорят. Но Виктор Григорьевич только сегодня официально подтвердил.

– И?

– И я знаю, что это не вор.

– Я тоже к этому пришёл вчера.

– Молодец. – Он улыбнулся уголком рта. – Это посредник. И – заказчик, и – сеть мелких людей в музеях.

– Кто заказчик?

– Не знаю точно. Догадываюсь.

– Догадка?

Боба помолчал.

– В Ленинграде есть круг – небольшой, но плотный. Несколько научных сотрудников, преподаватели, писатели. Они занимаются самиздатом – переводят, размножают, распространяют. Часть из них – поддерживает связь с Западом. Через Москву, через еврейских отъезжантов, через дипломатов. Это всё известно конторе, кстати – за всеми смотрят.

– И?

– У этого круга – есть постоянная нужда в литературе. Запрещённой, антисоветской, западной по тематике. Достать такую – стоит дорого. Деньгами не получится – у них нет валюты. Зато есть другой ресурс – то, что хранится в наших музеях и библиотеках. Иконы, автографы, редкие издания. Эти вещи можно достать – если у тебя в этих учреждениях есть свои люди. Можно вывезти на Запад – через тех же дипломатов, через посольские каналы. И – обменять там на литературу, которая тебе нужна.

Я смотрел на него.

– Это – гипотеза?

– Это больше, чем гипотеза. Я знаю одного человека, который участвует в этом обмене как – назовём это – связной. Он не делает физическую работу, не ходит в музеи. Он – собирает заказы из круга и передаёт их посреднику, который и организует кражи. Я этого человека не назову вам по имени. Я назову ему – что вы ищете. Если он захочет встретиться – встретится.

– Как мне узнать?

– Через меня. Приходите ко мне в среду – это будет двадцать шестое декабря, перед Новым годом. Если до того времени я смогу с ним поговорить – скажу вам.

Я кивнул.

– Боба.

– Да?

– Зачем вы это делаете?

Он молчал секунд десять.

– Потому что то, что они делают – продают наше культурное достояние, чтобы получить чужие книги, – мне противно. Я понимаю их мотив. Я сам читал самиздат, в шестидесятых. Но – не таким способом. Не распродавать прошлое за настоящее. Это не мой путь.

– А Зимин знает об этом круге?

– Зимин знает. Конкретные имена – возможно, нет. Структуру – да, давно знает. Но конторские его коллеги работают по другой линии – они смотрят за самиздатом с точки зрения политической. Им не интересны иконы. Им интересны имена и связи. А кражи – это уголовщина, не их вотчина.

– И Савицкий – это уголовщина.

– Именно. Поэтому мы – Зимин и я – хотим, чтобы дело пошло по уголовной линии, через Виктора Григорьевича. Это будет тише и эффективнее, чем по политической. Политическая – это аресты, шум, и – никаких посредников не возьмут, посадят писателей за самиздат, а посредники продолжат работать.

– А по уголовной?

– По уголовной – ловят посредника. Тихо. Без шума. Через него – заказчика. И – круг, который заказывал, остаётся, но – без канала. Они вынуждены искать другой канал. А мы – наблюдаем.

– Кто это «мы»?

Боба усмехнулся.

– Я и Зимин.

– Не Управление?

– Управление в курсе общего, но не в курсе всех деталей. Виктор Григорьевич – узнает то, что нужно для дела. Не больше.

Я молчал. Смотрел в чашку.

– Боба.

– Да?

– Это сложная игра.

– Это наш мир.

– Я не уверен, что хочу быть в ней.

– Алексей, – сказал он мягко. – Вы уже в ней. Вырезка, которую вам прислали, – ваш входной билет. Зимин не присылает таких людям, которых не считает своими. С этого момента вы – играете. Вопрос только в том, играете ли вы хорошо или плохо.

Я смотрел на него.

– Я постараюсь играть хорошо.

– Я знаю, что постараетесь. Иначе бы я с вами не разговаривал.

Мы сидели до семи. Боба рассказывал о круге – общими штрихами. Кто там есть, как структурировано, кто в Москве. Не назвал имён – даже общих. Описал атмосферу, дух, устройство.

Я слушал. Запоминал. Не записывал – Боба коротко покачал головой, когда я полез за блокнотом. Я понял – без записей. Здесь – устно.

– И ещё одно, Алексей.

– Что?

– Когда будете работать с Виктором Григорьевичем – не говорите ему всего, что я вам сказал. Скажите общее: «есть гипотеза, что кражи связаны с самиздат‑кругом». Этого достаточно. Подробности – между нами. Для его работы – не нужно. Для вашей – пригодится.

– Понимаю.

– И – будьте осторожны. Круг – не дураки. Если они почувствуют, что их тянут, – они закроются. Или – нанесут удар. У них есть такая возможность, поверьте.

– Какую возможность?

– Связи. Не только в академических кругах. В административных тоже. Один из них – заместитель ректора университета, например. Другой – главный редактор крупного журнала. Они могут убрать вас с дела одним телефонным звонком. Не убить – нет, это не их стиль. Просто – отозвать командировку, передать Лапшину или Степанову, сменить юрисдикцию.

Я подумал. Это было ново.

– Хорошо. Учту.

– Учитывайте.

Он встал.

– Идите. На сегодня – всё. В среду – приходите снова, в это же время. К шести.

– Приду.

Я надел пальто. Боба проводил меня до двери Лавки, отпер, выпустил, снова запер.

На улице было темно и сыро. Дождь продолжался – мелкий, противный. Я постоял у двери Лавки секунду, поднял воротник, пошёл к Невскому.

В гостинице я был к восьми. Поужинал. Поднялся в номер. Зорин был у себя – читал газету.

– Поздно вы.

– Совещание затянулось.

– Бывает.

Я разделся, сел на кровать. Хотел писать в тетрадь – но Боба сказал «без записей». Я обещал. Сидел просто, перебирал в памяти разговор.