Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 79

Я кивнул.

Дверь открылась. Ирина и Горелов вернулись.

– Продолжим, – сказала Ирина.

Громов посмотрел на меня. Я – на него. Между нами – секундная пауза. Потом он сел прямо, лицо стало нейтральным.

– Продолжим, – сказал Громов.

Допрос пошёл дальше. Громов снова отвечал – не помню, не знаю.

К обеду закончили. Громова увели. Мы – поехали обратно.

В машине я молчал. Горелов и Ирина переговаривались о деталях допроса. Я смотрел в окно.

«Контора нас прикрывает. Не вся – отдельные люди. Имени не знаю».

Это было – третье измерение. Терентьев – Ставровский – Громов – это партийно‑хозяйственная вертикаль. А над ней – отдельные люди в КГБ. Не обязательно высоко. Но – конкретные.

Зимин знает кого‑то. Зимин сам – в КГБ. Он на чьей стороне?

«Я не хочу зла вам», – сказал он тогда на набережной.

Возможно – правда. Возможно – да, но с оговорками. Возможно – он работает против другой группы внутри своей структуры. Внутренняя война.

Я подумал – это всё для тома, который ещё впереди. Для другого года, для других сцен. Сейчас – у меня есть Краснозаводск, Ирина, дело Потапова, материалы, имена. Я работаю с тем, что у меня есть.

К Краснозаводску подъехали к четырём. Высадили Ирину у прокуратуры. С Гореловым приехали в отдел.

В отделе я сел за стол. Открыл блокнот. Не записывал того, что Громов сказал – это было «без протокола». Записал в памяти: «КГБ, отдельные люди, прикрытие». И – закрыл блокнот.

В среду тридцатого января был обычный рабочий день. Я писал отчёт по допросу Громова – официальная часть, ничего из «без протокола». Горелов – то же самое со своей стороны.

К обеду в кабинет зашла Маша‑машинистка.

– Воронов. Тебя – внизу. Какой‑то старик.

– Старик?

– В пиджаке потёртом, с папкой. Говорит – «к Воронову от Митрича».

– Митрич?

Я спустился.

В вестибюле стоял пожилой мужчина – лет шестидесяти, в потёртом пиджаке, в фуражке. С коричневой папкой под мышкой. Я его не знал.

– Воронов?

– Я.

– Меня Митрич прислал. Сказал – «передайте лично». – Он протянул папку. – Не открывайте здесь. Дома.

– Что это?

– Он сказал – это вам надо. Больше – не знаю.

– Кто вы?

– Сотрудник ЖЭКа. Митрич – со мной поделил коридор. Он попросил утром – «отнеси Воронову, лично, в руки». Я отнёс.

Он развернулся, ушёл.

Я держал папку. Тонкую, не тяжёлую. В руках – ощущение. Не знаю какое. Что‑то.

Поднялся в кабинет. Положил на стол, не открывая.

Горелов посмотрел.

– Что это?

– Не знаю. От Митрича.

– Открывай.

– Он сказал – «дома».

– Хорошо.

К пяти я закончил отчёт. Положил папку Митрича в портфель. Пошёл домой.

В коммуналке Нина Васильевна была на кухне – варила суп. Геннадий читал газету. Я поздоровался, прошёл в свою комнату.

Закрыл дверь.

Сел за стол. Положил папку. Раскрыл.

Внутри – первый лист. Ксерокопия документа. Я узнал шапку: «Министерство внутренних дел СССР. Отдел уголовного розыска города Москвы. Протокол вскрытия трупа».

И – фамилия: «Воронов Алексей Михайлович, 1953 года рождения, рабочий завода имени Орджоникидзе. Дата смерти – 17 марта 1975 года».

Я смотрел на лист. Долго смотрел.

Это было – про меня.

Я перевернул. Дальше – описание тела. Травмы. Внешний осмотр. Внутреннее исследование.

«На передней поверхности шеи в верхней трети – стандартная странгуляционная борозда, шириной 1,2 см, неравномерная по глубине, с образованием в области под левым углом нижней челюсти петлевого вдавления».

Я перечитал. Странгуляционная борозда. Удушение. Не падение с высоты – удушение.

Дальше: «Травмы, описанные в первичном заключении (падение с высоты 8 метров на цементный пол), не соответствуют картине, наблюдаемой при вскрытии. Дополнительные повреждения – гематомы на спине, ссадины на правой руке, синяки на запястьях, характерные для удержания. Заключение требует дополнительного расследования».

«Заключение требует дополнительного расследования». Это было – внизу, без подписи. Без печати. Кто‑то составил, не закончил оформление.

Я перевернул дальше.

Лист акта смерти – официальный, с печатью. Здесь – другая формулировка: «Несчастный случай на производстве. Падение с высоты. Травмы, несовместимые с жизнью».

Между этими двумя документами – расхождение. Внутреннее заключение – удушение. Официальное – несчастный случай. Кто‑то заменил.

Я закрыл папку. Сидел.

Я смотрел на неё в темноте лампы. Это было – про меня. Точнее – про человека, в чьём теле я живу. Он – был убит. Не упал. Его – задушили. Тело – выбросили на бетон, чтобы выглядело как падение. Внутренний врач написал правду. Кто‑то заменил протокол.

И – Митрич мне это передал. Откуда у него это? Где он мог взять?

Я закрыл папку. Положил в тетрадь под матрасом. Закрыл матрас.

Сидел минуту в темноте.

Потом – встал. Пошёл на кухню.

Нина Васильевна была одна – Геннадий ушёл к себе.

– Алёша.

– Нина Васильевна.

Я сел за стол. Она посмотрела на меня – внимательно.

– Что‑то случилось?

– Случилось.

– Серьёзное?

– Очень.

Она поставила чашку чая передо мной. Не спрашивала больше – ждала, скажу или нет.

Я не сказал. Только пил чай.

– Алёша.

– Что?

– У тебя – в этой работе – иногда такое будет. Чужое прошлое, которое к тебе цепляется. Ты этого не выбираешь. Но – оно твоё, пока ты работаешь.

Я посмотрел на неё.

– Откуда вы знаете, что это про прошлое?

– Я не знаю. Я угадала. Но – по лицу.

Я кивнул.

– Завтра – пойду к Митричу.

– К Митричу?

– Он передал мне сегодня документ. Через знакомого. Хочу спросить – где он его взял.

– Митрич – знает многих.

– Знаю. Но это – другое. Это очень специфичный документ.

Она не спрашивала больше. Допила чай.

– Алёша. Поешь. Я суп сварила. Грибной.

Я поел. Молча. Она тоже не говорила.

Это была – одна из лучших черт Нины Васильевны. Знать, когда не нужно слов.

К десяти я ушёл к себе. Тетрадь под матрасом – теперь с папкой Митрича внутри.

Я лёг. Заснул не сразу.

Глава 12

В четверг тридцать первого января на планёрке Нечаев распределял дела.

– В Заречном – серия угонов. Третий мотоцикл за две недели. Вчера ночью – четвёртый. Хозяин утром заявил.

Петрухин фыркнул:

– Молодёжь балуется.

– Балуется или нет – но статья есть. Кому?

Горелов посмотрел на меня.

– Возьмём с Вороновым.

– Берите.

После планёрки мы остались в кабинете. Горелов разворачивал карту Заречного – тонкую схему, выщипанную из общей карты района.

– Четыре мотоцикла, – сказал он. – Все – в одном радиусе, два километра. Все – за две недели, ночью. Кто‑то местный, знает дворы.

– Молодые?

– Возможно. Старики так не делают.

– Оставляют где?

– Один нашли – на пустыре за бараками, разобранный. Снимали запчасти. Двух не нашли – увезли куда‑то. Четвёртый – заявление вчера, ещё не искали.

Я смотрел на карту. Заречный – окраина, деревянные дома, бараки, новостройки на дальнем краю. Два километра – это десять‑пятнадцать домов, из которых нужно выкопать пацанов.

– Хорь?

– Хорь, – кивнул Горелов. – Он там не часто бывает, но связи есть. Спрошу.

– Я к нему сейчас.

– Иди.

К Хорю я пришёл к одиннадцати. Сторожка, печка, чай. Ковпак на полу – поднял голову, опустил. Привык уже.

– Воронов.

– Хорь. Угоны в Заречном слышал?

– Слышал.

– Кто?

Он подумал.

– Молодёжь. Точно. Знаю человека, через которого сбывают запчасти. Скупщик в Заречном – Севастьянов, дом тридцать четыре по Береговой. Он не блатной, обычный жулик. Лет пятидесяти. Принимает у пацанов, перепродаёт через свой канал.

– Кто пацаны?