Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 92

Петрухин кивнул.

– Хорошо. К Олимпиаде в Москве выйдем чистыми.

– Олимпиада в Москве – летом. Нам не до неё, у нас тут своих дел хватает. Но – да, хорошо.

После планёрки Горелов посмотрел на меня и улыбнулся. Я тоже.

В пятницу днём пришла телеграмма.

От Лидии из Саратова. На моё имя, в отдел.

«Алексей Михайлович, у меня всё хорошо. Ваше письмо получила. Я понимаю и согласна. Лидия».

Я положил телеграмму в папку. Это была – её ответ на моё письмо, которое я отправил после возвращения из Саратова: я написал ей, что дело Воронова А. М. направлено в Москву, что её показания будут защищены, что её имя в материалах есть, но в ограниченном круге. Спросил – согласна ли она с этим.

Она согласилась.

Это закрывало одну из последних висящих линий.

В пятницу вечером я был у Ирины.

Мы поужинали – простой ужин, картошка с яйцами. Она была в халате, я в свитере. Сидели на кухне, потом – в комнате.

– Ира.

– М?

– Ты предлагала переехать.

Она посмотрела на меня.

– Предлагала.

– Я подумал.

– Слушаю.

– Я согласен. Переезжаю к тебе. Когда будем готовы – может, через месяц, через два. Без спешки.

Она кивнула. Не улыбалась – просто внимательно.

– А Нина Васильевна?

– Я с ней говорил. Она – приняла. Сказала, чтобы я не торопился, но если решусь – она не обидится.

– Хорошо.

– Ира.

– Что?

– Я хочу – чтобы было так. Чтобы мы были вместе. Чтобы – это была наша жизнь.

Она долго смотрела на меня. Потом тихо сказала:

– И я хочу.

Мы сидели молча. Близко, плечо к плечу. На кухне горела лампа над столом, окно было приоткрыто – тёплый ночной воздух заходил.

– Алексей.

– Что?

– Завтра ты с Зиминым.

– Завтра.

– Что ты ему скажешь?

– Не знаю до конца. Думаю – слушать буду больше, чем говорить.

– Это правильно.

– И – отдам ему копию материалов. Это страховка.

– Я знаю.

Она положила голову мне на плечо. Мы сидели так – долго.

В субботу пятого апреля утром Зимин прислал записку. Через дежурного.

«Завтра в одиннадцать. Куйбышева, дом 24, квартира 7. Звонок один длинный, два коротких. Один. З.»

Куйбышева, 24. Это был – старый дом в центре города, я знал улицу. Совпадение или нет – но – Куйбышева в Ленинграде был адрес Елены, дочери Нины Васильевны.

Возможно, у Зимина была там конспиративная квартира. Возможно – он знал, что я узнаю улицу, и это маленький жест, признание связи.

Я положил записку в портфель.

В субботу днём я был у Нины Васильевны на кухне. Она высаживала рассаду – помидоры, огурцы. На подоконнике стояли длинные ящики с землёй.

Я помогал – пересыпал землю из мешка, она сажала семена.

– Алёша.

– Что?

– Ты завтра – куда‑то идёшь?

Я посмотрел на неё.

– Иду.

– К человеку?

– К человеку.

– Серьёзный?

– Серьёзный. Старый знакомый ваш, наверное. Юрий Зимин.

Она замерла. Посмотрела на меня.

– Юрий?

– Он. Тот самый молодой следователь, что помогал Пете в шестьдесят втором.

– Где он?

– В Краснозаводске. Сейчас. Не знаю, постоянно или временно.

Она долго молчала. Села на табурет у стола, отложила пакет с семенами.

– Расскажи.

Я рассказал. Не всё – но главное. Зимин сейчас в КГБ, копает Терентьева семнадцать лет. Его поставили в Краснозаводск. Он наблюдал за моей работой с прошлого августа. Сейчас – встречаемся.

Она слушала. Потом сказала:

– Алёша.

– Что?

– Когда ты его увидишь – передай ему привет от Нины Афанасьевны. Скажи – я помню. И – благодарна.

– Передам.

– И – спроси.

– Что?

– Жив ли он? То есть – он жив, конечно. Но – как? Как у него сложилось всё это время? Я о нём думала сорок лет, не зная, что с ним.

– Спрошу.

Она кивнула. Помолчала.

– Алёша.

– Что?

– У тебя завтра – большой день.

– Большой.

– Я буду здесь. Когда вернёшься – расскажешь, если захочешь.

– Расскажу.

Она вернулась к рассаде. Я смотрел, как она ровно, методично сажает семена. Каждый – в свою лунку. Каждый – на своё место.

Это было – хорошее зрелище для предвечерней субботы.

Вечером в субботу мы с Ириной гуляли по набережной.

Шли молча. Снег по краям дорожек ещё лежал, но тонко. На реке – вода. Холодно, но без мороза. Шли долго – от моста через Воронку до самого её устья и обратно.

Ирина – в пальто, в шапке. Я – в куртке, без шапки. Держались за руки.

– Ира.

– Что?

– Завтра – буду с Зиминым.

– Знаю.

– Возможно – я расскажу ему больше, чем ты знаешь. О себе.

Она посмотрела на меня.

– О себе?

– Да.

– Я – могу не понимать, что значит «больше», – сказала она спокойно. – Это – правильно. У тебя есть вещи, которые ты можешь сказать только некоторым. Я – одна из них, но не единственная. Зимин – ещё одна.

– Да.

– Это – не обижает меня.

– Спасибо.

Молчали.

– Алексей.

– Что?

– Когда вернёшься от него – придёшь ко мне?

– Приду.

– Не обязательно сразу. Может, через день, через два – когда переваришь. Просто – приходи.

– Приду.

Она остановилась, повернулась ко мне. Мы стояли у парапета, лёд ниже нас уже сошёл, вода тёмная, текла. Воробьи где‑то у моста переговаривались, заходящие весенние сумерки.

– Алексей. Я хочу одно сказать.

– Что?

– То, что я говорила в больнице. Я тебя – не отдам. Никаким Зиминым, никакими делам. Ты – мой. Если будешь идти куда‑то – я с тобой. Если не возьмёшь – пойду рядом, отдельно. Это – простое.

Я смотрел на неё.

– Ира.

– Не отвечай. Просто – слышишь.

– Слышу.

Она поцеловала меня – спокойно, не торопясь. Потом – мы пошли дальше.

К дому проводил её. У подъезда обнял. Долго.

– Завтра.

– Завтра.

Она ушла. Я пошёл к себе.

В коммуналке Нина Васильевна оставила мне ужин на кухне – суп, котлету, хлеб. Сама уже спала. Я поужинал тихо, помыл посуду, пошёл в свою комнату.

На столе – портфель с папкой. В тетради под матрасом – оригиналы того, что я ношу с собой в копиях.

Я сел за стол. Открыл тетрадь. Достал оригинал письма Воронова А. М. – то, которое мне дала Лидия. Я её попросил дать оригинал, у неё остались мои фотокопии. Лидия согласилась – «пусть будет у вас, кто‑то должен хранить».

Я смотрел на письмо. Знакомый почерк – тот, который, в каком‑то странном смысле, мог быть моим. Если бы я родился Вороновым А. М. в 1953 году – я бы писал так? Или иначе?

'Лида.

Прости, что давно не писал…'

Я перечитал в третий раз. Голос Алёши – серьёзный, тревожный, осторожный, но не паникующий. Двадцати двух лет. Только что нашёл что‑то страшное на заводе. Думает – обратиться куда надо.

Через четыре дня – его не стало.

Я положил письмо обратно в тетрадь. Закрыл матрас.

Лёг.

В голове крутилось – Зимин, Нина Васильевна и её привет, Терентьев, Алёша и его последнее письмо, Ирина и её «не отдам».

Завтра – большой день.

Я закрыл глаза.

Заснул.

Глава 17

В воскресенье шестого апреля я проснулся в семь.

За окном было светло – солнце пробивалось через занавеску. Я лежал минуту, не двигаясь. Потом – встал, оделся. Свитер, брюки, не форма. Сегодня – не служебный день.

На кухне Нина Васильевна уже была. В лёгком халате, с чашкой чая. Она приготовила завтрак – чай, хлеб, масло, варенье. Овсяная каша на плите.

– Алёша.

– Доброе утро.

– Поешь.

Я сел. Она положила передо мной тарелку с кашей. Я ел медленно. Она пила чай.

Молчали.

– Нина Васильевна.

– Что?

– Привет передам.

– Знаю.

Она долго смотрела в свою чашку.

– Алёша.

– Да?

– Я не буду спрашивать, что он скажет. Когда вернёшься – расскажешь, если захочешь. Если не захочешь – не надо.