С Новым годом! (сборник) (СИ) - Зубарева Юлия - Страница 23

Повернув направо, на заячью тропу, Маруся вдруг почувствовала знакомое, родное — влажное дыхание болота. И тут же из предрассветного тумана выплыли трое. Высокие, тенистые, с длинными мокрыми волосами и бледными, как лунный свет, лицами. Сестрицы.

Одна из них выступила вперёд.

— Маруська? Хіба і праўда ты? А мы ужо думалі, ты ў людзях прапала. Зусім ад рук адбілася!

— Я... я гостинцы принесла, — выдохнула Маруся, снимая с плеча корзинку. Усталость свинцовой тяжестью давила на плечи.

Вторая сестра, помоложе, прошипела с насмешкой в голосе:

— Гасцінцы? Зноў бусічкі шкляныя да фанцікі?

Но когда Маруся с гордостью подняла крышку, сестрицы так и ахнули. В корзинке, среди мха и шишек, переливались невиданные сокровища: комок детского плача, уголёк чужой ярости, тягучая сопля тоски и — самое главное — сверкающий кристалл зависти. И визитки две, с агроменными золочёными буквами, это вам не хухры-мухры, это важные деловые связи! И пахло от всего этого не болотной гнилью, а... городом да духами дорогими, Маркизиными. Перс-пек-ти-ва-ми большими пахло!

— Гэта... гэта адкуль? — прошептала старшая сестра, не сводя глаз с сияющей коллекции.

— От новых друзей, — просто сказала Маруся. И впервые за долгие годы посмотрела в глаза своим сестрам не как провинившаяся изгнанница, а как равная. — Много чего расскажу. Но сначала — к Старейшине. Время не ждёт.

Кикиморы переглянулись. Хихикнули ехидно. Маруська предпочла сделать вид, что не заметила, но в сердце закралось нехорошее предположение: уж не устроили ли ей эти кикиморы паршивые — ой, сестрицы-красавицы, то ись! — какую подлянку? Уж не прислали ли депешу липовую, просто чтобы поглумиться? Но не успела Маруська сердито спросить, что смешного-то, как старшая сестрица, козья морда ехидная, просипела:

— Ну чаго стаіш як нерадная? Альбо не памятаеш, як дадому дабрацца? — и в её глазах так и заплясали весёлые чёртики.

Маруська уже собралась огрызнуться, как из тумана послышался громкий хруст веток и недовольное хрюканье. На поляну, ломая кусты, вывалился громадный кабан. Не просто кабан, а целая ходячая гора с бивнями, похожими на коряги, и шерстью, в которой запутались прошлогодние папоротники. К его мохнатой спине были приторочены... розовые салазки, украшенные болотными цветами и поблёскивающими крышечками от пивных бутылок.

— Ну што, сястрычкі, пагналі? — младшая кикимора грациозно вспорхнула в сани и устроилась, будто в карете. — Кабанас у нас сёння ў добрым настрое.

Кабан с незамысловатым именем Кабанос злобно щурил маленькие глазки, рыл землю копытом и дышал паром, явно не разделяя всеобщего веселья.

— И... и это что такое? — выдавила Маруська, с опаской глядя на транспорт.

— Прагрэс, сястрыца! — весело крикнула средняя, усаживаясь рядом. — Не пешшу ж нам, панначкам, шлёпаць! Садзіся, не бойся, ён толькі з віду сярдзіты.

Маруська, кряхтя, втиснулась в сани, прижимая к себе драгоценную корзинку. Внутри оказалось на удивление удобно, если не считать того, что кислотно-розовый цвет резал глаз.

— Ну, Кабаносік, паехалі да бабулі! — хлопнула старшая сестра кабана по крупу ладонью.

Тот фыркнул, из его ноздрей вырвалось два клуба пара, и сани рванули с места так, что у Маруськи заложило уши. Кабан понёсся по заснеженной тропе с скоростью экспресса, виртуозно объезжая кочки и пни, при этом громко и недовольно хрюкая.

— Он... он всегда такой буйный? — перекрикивая ветер и хрюканье, спросила Маруська.

— Вой, да гэта яшчэ нічога! — засмеялась младшая, цепляясь за Маруську. — У апошні раз, калі мы ехалі па журавіны, ён так звар’яцеў, што ўлупіўся ў лісінаю нару! Там такі вархал стаяў!

Сани подпрыгнули на кочке, и Маруська едва не вылетела. Она вцепилась в борт мёртвой хваткой, думая лишь о том, что путешествие в электричке было куда безопаснее. Кабанос, между тем, видимо, решил, что едут слишком скучно, и внезапно сделал вираж вокруг старой сосны. Сани накренились, заскрежетали по снегу, и из-под полозьев во все стороны полетели комья снега и прошлогодние шишки.

— Трымайцеся, красунькі! — орала старшая сестра, радостно взмахивая своим мокрым рукавом. — Хутчэй!

Маруська, бледная как полотно, уже пожалела, что не осталась в городе с Маркизой. Она закрыла глаза и только молилась болотным богам, чтобы это безумное путешествие поскорее закончилось.

Когда сани наконец резко затормозили у самого края бескрайней, туманной трясины, Маруська вылезла, пошатываясь. Ноги её подкашивались.

— Ну што, успомніла дарогу? — ехидно спросила старшая кикимора, поправляя свои растрёпанные космы.

Маруська только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она посмотрела на Кабаноса. Тот, удовлетворённо хрюкнув, принялся выкапывать из-под снега коренья, как ни в чём не бывало.

«Нет, — твёрдо решила про себя Маруська, глядя на спины удаляющихся сестёр. — После всех этих дел я обязательно найду ту самую липу на Тенистой. Хоть на велосипеде, хоть пешком. Потому что с такими родственничками и врагов не надо».

Маруська, отдышавшись после лихой кабаньей гонки, посмотрела вслед сестрам, лихо скачущим по точкам, потом — на розовые сани. «Нет уж, — мысленно фыркнула она, — на своих двоих дошкандыбаю в следующий раз!»

Она присела на корточки у самой кромки трясины и принялась стаскивать валенки. Те, отсыревшие и разбухшие, неохотно поддавались, словно не желая отпускать свою хозяйку в родную стихию. Наконец, с обеих ног с глухим чмоком слетели грязные колобки валяной шерсти. Маруська выпрямилась, сунула валенки за пояс, стянула с головы платок и, сделав глубокий вдох полной грудью, ступила босой сучковатой лапкой в болотную жижу.

Тёплая, почти парная жижа обняла её ступни, залезая в каждую трещинку на иссохшей коже, омывая дорожную усталость. Маруська шлёпала по топи, оставляя за собой цепочку пузырей, и с каждым шагом к ней возвращались силы, а в памяти всплывали забытые тропки. Она шла, не глядя под ноги, ведомая чутьём, как лосось идёт на нерест. Обходила зыбуны, с лёгкостью перепрыгивала с кочки на кочку.

Наконец, в клубящемся над водой тумане, показался большой, поросший багряным мхом кочкарник, испещрённый тёмными входами. У самого крупного из них, обрамлённого толстыми корнями, словно занавесками, Маруська остановилась. Отсюда, из глубины, тянуло запахом сушёных трав, старой влажной земли и слабым, едва уловимым ароматом печёной репы. Маруська на мгновение замерла, сжимая в лапке корзинку. Потом, откинув моховую штору, скользнула внутрь.

В норе было тесно, но уютно. В углу тлела лучинка, отбрасывая дрожащие тени на стены, сплетённые из корней и глины. И в самом дальнем углу, на ложе из сухого мха, под грубой домотканой постилкой лежала та, кого все звали просто Бабушкой.

— Бабусенька... — прошептала Маруська, чувствуя, как заполошно колотится сердце. — Я пришла. Маруська твоя непутёвая.

Старческая фигура под постилкой не шевельнулась. Лишь слабый хриплый голос донёсся из темноты:

— А... Маруська... Доўга ж я цябе чакала-дажыдалася… Ужо і не спадзявалася ўбачыць... Вестачак ад цябе няма, пісем няма... Я ж, старая, не вечная, паміраць хутка буду, а ты... дзе прападала?

Слёзы брызнули из Маруськиных глаз ручьём, таким же мутным и быстрым, как болотная протока. Она плюхнулась на колени у ложа, захлёбываясь рыданиями.

— Бабусенька, родненькая, не помирай! Я столько раз хотела приехать! Да вы ж сами... сами писали, что я вам больше не родня, что я отрезанный ломоть, отщепенка проклятая! Что мне тут делать нечего! — Она судорожно рылась в корзинке, вытаскивая свои сокровища. — А я вас всё равно люблю! Вот, гляди, я столько всего принесла... Брульянт завидской, самый ценный... И гостинцы... И визитки деловые... Всё для тебя!

Вдруг постилка взметнулась. С топчана, с неожиданной для её хрупкого вида силой, вскочила высохшая, но весьма бодрая старушенция. Глаза её горели вовсе не предсмертной слабостью, а чистейшим гневом.

— Хто гэта пісаў?! — прогремела она так, что задрожали стены норы. — Хто смеў ад майго імя такія рэчы малаціць?! Ды я цябе, апошнюю ўнучку, чакала, усе вочы праглядзела!