С Новым годом! (сборник) (СИ) - Зубарева Юлия - Страница 24

Она затопала босыми, узловатыми ногами, отчего по болоту пошла мелкая дрожь.

— Ану, выйсці ўсім, гадаўкі падкалодныя! Хутчэй вылазце! — рявкнула она в сторону входа.

Из-за корней, виновато переминаясь, вышли три знакомые фигуры. Старшая сестра пыталась сохранить надменность, но дрожала мелкой дрожью.

— Так это вы... письма подделывали? — прошептала Маруська, смотря на них с изумлением и обидой. — Чтоб я не приезжала? Чтоб на ручьи и протоки ваши не смотрела?

— Ручаінкі гэтыя і так амаль перасохлі! — фыркнула средняя. — На траіх-то і то мала!

— Сціхніце! — прикрикнула Бабка, и кикиморы съёжились. — Значыцца, так... З-за вашай прагнасці падлюжнай сястру зводзілі, а мяне ў няведанні трымалі! Ведайце ж: Маруська тут — поўнапраўная гаспадыня. А вы... вы на выпраўленне! З заўтрашняга дня — чысціць пратокі, вуголле для агнішча збіраць і мох на пасцілку сушыць. Пакуль я не вырашу, што дастаткова!

Бабка повернулась к остолбеневшей Маруське, и гнев в её глазах сменился теплом. Она потрепала внучку по растрепавшейся косице.

— А ты, любая мая, суцішся, няма чаго раўці. Расказвай, дзе прападала, хто такія візіткі гэтыя раздае... І пра брыльянт гэты зайздрасны — пападрабязней. Мне ўсё цікава!

Интересно старухе, как её внучка в люди-то вышла.

Маруська устроилась поудобнее, прижавшись к костлявому боку бабки, и повела рассказ. Сбивчиво, захлёбываясь, то путая порядок событий, то вдруг вспоминая яркие детали — про телефон-самородок, про электрички и турникеты, про веник-спаситель и драники в контейнере. Шмыгала носом, вытирала ладонью мокрые щёки, а бабка слушала, не перебивая, лишь изредка хмыкала или одобрительно кивала.

А потом настал её черёд. И полились местные новости, такие родные и важные: что русалка из Заплавного ручья наметала икры на целый пруд, что леший с Новосёлок женился на мавке аж из-под самых что ни есть польских Карпат и сейчас живёт на два дома, что тетеревиный ток сместился на полверсты западнее из-за новых ЛЭП. И Маруська слушала, закрыв глаза, и каждая кочка, каждый ручеёк вставали перед ней, будто вчера только здесь бегала. Хорошо-то как дома! Всё детство тут прошло, вся юность, каждую кочку лапки помнят! И Бабусенька рядом, как когда-то, гладит по всклокоченным волосам сухими узловатыми пальчиками.

Тут бабка чуток отодвинулась, чтобы лучше её разглядеть, и провела ладонью по рукаву тулупа.

— Вой, якая ў цябе спраўная футра! — с искренним удивлением в голосе протянула она. — Няужо сама здабыла?

Маруська ойкнула, вся съёжилась от смущения.

— Не, бабунечка... Это... это мне один... один банник подарил!

Бабка отшатнулась, а потом так и всплеснула своими костлявыми лапками.

— Баннік?! Ой, дык ён жа яшчэ і не жанаты! І хата ў яго багатая, і ў гаспадарцы ён вялікі майстар! — Глаза её заблестели куда как живее, чем несколько минут назад. — Ну нарэшце! Хоць малодшую ўнучку замуж добра аддам! — Она радостно хлопнула в ладоши. — А то ўсе гэтыя вадзянікі ды лесавікі — або гультаі, або п’яніцы. А потым і паміраць не страшна, ведаючы, што ты пры добрым нечысціку!

Маруська сидела, красная, как клюква, и не знала, куда деваться от такого напора. Она и сама о баннике уже подумывала, да и он к себе на зиму зазывал. Но Маруська не зимовок искала, ей сурьёзные отношения надобны. Чай, пятая сотня лет уже пошла, пора и об игошках собственных подумать. Но тут уж Маруська одна решать не могла, а банник таких разговоров не заводил. Что хочешь, то и думай про его планы-то!

Взгрустнулось внезапно. Маруська деликатно шмыгнула сучковатым острым носиком и прищурилась. Глаза чего-то заслезились, с устатку, видать.

Бабунька, даром что подслеповатая, мигом просекла и одну ниточку с другой связала.

— Клопату, мае дзіцятка... Не турбуйся, нікуды ён не дзенецца! Калі яшчэ не прапанаваў, то як дадому вернешся — мітулем прыдрымціць з абручыкам! А калi й не, то не твой и нiколi тваiм не быў. То i няма ад чым слёзы лiць. Расстанне, яно лепш за што адносіны паказвае.

И тут Маруська поняла, что за все эти дни пути она думала не о высохших протоках, не о сестриной зависти, а о тёплой баньке, о запахе дубового веника и о бородатом лице, которое смотрело на неё с тихой надеждой. Очень она по нём соскучилась, по дружочка свому...

Бабунька, словно угадав её мысли, улыбнулась беззубым ртом.

— Добра, дзіцятка, што пабачыліся, сэрца маё зараз радуецца, — прошептала она. — Але вяртайся туды, дзе чакаюць, бо дом заўсёды там, дзе тваё сэрца.

Она дотронулась ледяными пальцами до Маруськиного лба:

— На, унучка, маё багацце апошняе. Наш родны знак.

И вдруг мир перевернулся, зазвенел, стал лёгким и бесконечно просторным. Маруська взмыла в воздух, и вместо сучковатых сухих ног у неё оказались цепкие лапки, а вместо рук — чёрно-белые крылья. Она обернулась сорокой!

От восторга она закричала на весь лес — громко, ликующе, отродясь такой воли не знала! Сделала вираж над поляной и увидела внизу трёх сестёр, которые, раскрыв рты, смотрели на неё с откровенной зелёной завистью. Не удержалась Маруська — спикировала, сорвала с сосны шишку и метко швырнула ею в самую ехидную морду. Попала!

Затем, насмешливо треща, взмыла в небо ещё выше, к самым облакам. Домой! Туда, где ждут! К своему баннику!

Бабка долго смотрела вслед, приложив ко лбу узловатую ладошку. Хорошо летит, сильная! Как раз к Новому году успеет. А с кем Новый год встретишь, с тем его и проведёшь.

Вырастить ёлочку к Новому году

В одной, в общем-то, благополучной семье совсем перестал чувствоваться дух праздника. Что только ни делали — мандарины покупали килограммами, ели их пока десны не начинало сводить; ёлку каждый год приобретали новую — то пушистую норвежскую, то стильную серебристую «под хром». Наряжали строго в соответствии с рекомендациями из глянцевых журналов: один год — в стильные бархатные бантики, другой — в экологичные деревянные игрушки ручной работы. Один раз, отчаявшись, даже на Бали слетали — думали, от экзотики радости побольше будет. Ан нет — и под пальмой, потягивая мохито, чувствовали ту же пустоту, что и в городской квартире. Всё было не то, не так и не там.

Ни подарки не радовали (даже тот умный робот-пылесос, который сам включался и засасывал оливье с ковра), ни шестиярусный заказной торт от лучшего кондитера города. Сидели за столом с каменными лицами: салатик поедят, президента послушают, шампанским чокнутся с таким звоном, будто погремушки звякнули — а радости ноль. Салют самый дорогущий, с огромными разноцветными шарами, похожими на фантазии сумасшедшего алхимика, запускали — ну покричат «ура», пока в небе висит это рукотворное сияние. Но едва последние искры гаснут, а пепел осыпается на заснеженные крыши, наступает такая тоска, что хоть спать иди, хоть на край света беги.

Вот и сидели они все, от мала до велика, вчетвером перед телевизором, беспрестанно щёлкали пультом, перескакивая с канала на канал, словно надеялись, что там, за стеклянным экраном, мелькнёт та самая, утерянная ими настоящая радость. А за окном в это время тихо шуршал снег, и ветер постукивал в стекло веткой старой рябины, будто пытаясь что-то сказать, но его никто не слушал.

Подсказали им, наконец, добрые люди — а может, соседка тётя Таня, у неё всегда что ни совет, то к месту и вовремя — что дело тут, возможно, неспроста. «Вам бы, — сказала она, поправляя бигуди, — к психологу обратиться. А то, не ровен час, это болезнь какая заразная!» И правда — вся семья, словно гриппом, печальными лицами болела. Даже дед Пётр, обычно бодрый, сидел, уткнувшись в тарелку с селёдкой под шубой, и вздыхал так громко, что качались шторы. А Катька, которая обычно в Новый год от восторга не могла уснуть до утра, скучала, рисуя пальцем на запотевшем стекле грустные смайлики.

И никто из них не замечал, что в углу антресолей тосковала, покрываясь пылью, старая картонная коробка с игрушками. А из щели в крышке пробивался едва уловимый, тёплый свет, и пахло оттуда почему-то не пылью, а мандаринами, и чем-то таким далёким и добрым, что уже почти все успели позабыть.