С Новым годом! (сборник) (СИ) - Зубарева Юлия - Страница 27

Потом кот долго сидел перед холодильником, который то молчал, то тихо рокотал, словно ворчал во сне, но не открывался, как обычно, испуская яркий свет, сулящий кусочек чего-то вкусного и запретного. Горгон даже попробовал нажать лапой на ручку, подражая Максу, — увы, безуспешно. Холодильник хранил ледяное безразличие.

В привычном, изученном до мелочей мире безнадёжно сломалось что-то важное. Осязаемая реальность дала трещину, сквозь которую просачивался стылый ветер одиночества.

Под утро Горгон сел перед входной дверью и завыл. В этом долгом, тоскливом звуке звучала вся боль его покинутого мира. Он рыдал так отчаянно, что его услышали даже сути, живущие в сыром подвале под домом, и на мгновение затихли, прислушиваясь к этой животной тоске. Но Макс не услышал. Макс не пришёл. Дверь оставалась немой и недвижимой, как каменная плита саркофага.

Ко второму дню одиночество стало физическим. Оно повисло на нём тяжёлым, невидимым плащом, сотканным из тишины и пустоты, мешало двигаться, давило на плечи. Кот перестал играть с мячиками, загнал под диван, с глаз долой, жужжащих мышей, воняющих пластиком. Всё стало глупым и бесполезным. Звёздочки в миске оставались нетронутыми до вечера. Он только пил, да и то потому, что жажда была сильнее апатии.

На третий день умерло время. Понятия «утро», «день», «вечер» смешались в липкую серую массу, похожую на просроченный паштет. От этого протухшего времени тошнило точно так же, как от комка шерсти, застрявшего в желудке. Даже солнечные зайчики, обычно танцующие на полу, казались теперь блёклыми и безрадостными.

Горгон лежал на подоконнике в гостиной, прижавшись сухим носом к холодному стеклу. За окном продолжалась чужая жизнь. Люди несли ёлки, пакеты со вкусной добычей, смеялись, обнимались. Мигали гирлянды. Для всех — там, внизу — время текло, бежало, летело, и они тоже куда-то спешили, готовились к чему-то, ждали кого-то или возвращались домой, в родную стаю. Для Горгона всё застыло. Он был не в потоке, а в стеклянной ловушке, из которой без интереса наблюдал за чужой радостью.

За окном зажглись фонари, засуетились у подъездов чужие машины, люди разбежались по своим квартирам, и наступила ночь. Она накрыла город тёмным пледом, уравняв всех в глубоком сне без сновидений. Но Горгон не спал. Он продолжил лежать на подоконнике — безразличный, вялый, оставленный.

К четвертому дню он перестал реагировать на щелчки и пищание умных приборов. Автокормушка, озадаченная нетронутым пайком, выдала двойную порцию. Звёздочки, сухо шелестя, просыпались из переполненной миски на пол и, отскакивая от мраморной плитки, разлетелись по всей кухне. Горгон, проходя мимо, без интереса посмотрел на творящееся безобразие и брезгливо дёрнул лапой. Домовой сердито провыл что-то осуждающее из своей кладовки.

Мир Горгона сжался до размеров подоконника. Он спал — точнее, то и дело впадал в тусклую дремоту, просыпался, видел за окном смену дня и ночи и снова проваливался в вязкий сон, надеясь, что он будет последним. Горгон умирал не от голода и жажды, а от невыносимой, космической пустоты в мире, где не осталось его стаи.

Пятый день был кануном Нового года. Стемнело рано. За окном начался праздник. Взрывались хлопушки, по улицам бродили толпы весёлых людей, обнимались, хохотали, их голоса звучали всё громче, а в небе, пробивая снежную пелену, расцветали огненные букеты громогласных фейерверков.

Раньше, услышав этот жуткий шум, Горгон бы уже забился в самый тёмный шкаф и возмущённо орал бы оттуда, требуя, чтобы немедленно прекратили безобразие и вернули тишину, пригодную для достойного сна. Но сейчас он продолжил апатично лежать на подоконнике, будто его приклеили к холодному стеклу. Фейерверки ярко сияли, треща и вспыхивая новыми узорами, а потом осыпались долго тающими искрами, напоминая Горгону огромный одуванчик, в который он неосторожно воткнулся носом однажды на даче. Вспомнив о его щекотных «парашютиках», Горгон громко и безучастно чихнул. В этот момент одна из огненных искр, отлетевшая от своего «цветка», на мгновение заплясала в воздухе перед его окном, будто волшебная фея, заглянувшая проведать затворника — и угасла, как надежда о новом лете, о даче, о жизни с Максом. За стеклом осталась лишь бархатная тьма, и только призрачный след на сетчатке напоминал о несостоявшемся чуде.

Вскоре на улице стало тихо, разбрелись по домам последние гуляки. Одиночество сжало Горгона в ледяных тисках. Кот закрыл глаза, готовый к тому, что тьма поглотит его окончательно.

Но тут... он услышал — и замер, не веря своим ушам. Но нет, ошибки не было: отдалённый, но узнаваемый рокот двигателя приближался, становился всё громче, пока не замер возле подъезда. Двигатель затих. Хлопнула дверка автомобиля.

Макс! Сердце Горгона, замирающее от тоски, вдруг сорвалось в бешеную пляску, заколотилось где-то в горле. Он кубарем свалился с подоконника, не чуя лап. Заплетаясь, бежал по скользкому паркету к двери, казалось, целую вечность.

Шаги в подъезде... Приглушённый рокот лифта... Лязг ключей у двери... Щелчок замка...

Дверь распахнулась — и впустила с собой целый мир. Ворвался морозный воздух, запах дороги, зимней ночи, чуть сладковатый дымок фейерверков. И он — Максим, пахнущий его стаей, добычей, успехом, самой жизнью! Но теперь знакомый, успокоительный запах был смешан с хвоей и медовым, сладким ароматом — какими-то новыми, праздничными нотами. Он внёс в дом колючее зелёное деревце, опустил на пол большой шуршащий пакет, пахнущий вкусной едой. На воротнике его куртки мигала длинная узкая лента светодиодной гирлянды.

— Ну что, старик, заждался? — голос Макса был грубоват и нежен одновременно.

Счастье, острое и стремительное, как боль, накатило на Горгона волной. Он издал хриплый, надрывный мявк и начал тереться о мокрые ботинки, о ноги, обо всё, до чего мог дотянуться, впитывая родной, пропахший дорогой и свободой запах. Не в силах совладать с затопившим его потоком восторга, он впился когтями в брюки хозяина и полез по нему, тычась мокрым носом в холодные руки, в щетинистую щеку, и мурлыча так громко, что, казалось, слышно было на всю вселенную.

А потом он вспомнил. Вспомнил своё горе, свою покинутость, вспомнил эта ужасную, бездонную вечность без него. И, сделав вид, что его порыв был лишь минутной слабостью, кот спрыгнул на пол, гордо задрал хвост и с деловым видом сунул нос в оставленный пакет. Надо же проверить, чего это он там принес. Пахло чем-то вкусным, не похожим на обрыдшие звёздочки.

Максим стащил с шеи гирлянду и прицепил её на край полки, где она продолжила мигать мягким синим светом. Потом принялся разуваться, бормоча под нос:

— Ладно, ладно, больше не оставлю. Вообще, скоро, наверное, у нас хозяйка появится. Постоянная. Будешь не только на меня обижаться.

Горгон, разрывающий упаковку с копчёной куриной грудкой, замер. Уши настороженно повернулись, как радары. «Хозяйка?»

И тут в его кошачий мозг, просветленный страданием и счастьем, пришло озарение. Хозяйка... Это же значит — новые запахи, больше еды, падающей со стола, тёплые колени. А потом... Потом, как он смутно помнил из далекого котятства, могут появиться Маленькие-Шумные-Тёплые-Детёныши. Те, что таскают за хвост, но зато от них так вкусно пахнет молоком, и они много спят, почти как коты, и с ними можно будет дрыхнуть в уютной компании, привалившись под бок.

Бездна одиночества, в которую он совсем недавно заглянул, разом испарилась. Её место заняло предвкушение. Скоро! Скоро этот дом наполнится жизнью, криками, смехом, новыми запахами. У него будет Большая Стая!

Мысли закрутились с невероятной скоростью. Значит, надо готовиться. Первым делом — найти Угол. Тот самый, надёжный, уютный, где можно будет укрыться от излишнего внимания Маленьких, но при этом наблюдать за всем и чувствовать себя в безопасности.

Он вылез из пакета, оставив грудку недорастерзанной, и деловито потрусил в гостиную. Замер, обводя её взглядом стратега. Да, под диваном у стены — перспективное место. Или на антресолях, в коробке со старыми свитерами...