"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Басловяк Иван - Страница 476

Первое, что я увидел, открыв глаза, — Вега. Она сидела на табурете у маленького запотевшего окошка, спиной ко мне, неподвижная, как изваяние. Закутана была в ту же простыню, плечи напряжены, шея вытянута. Она смотрела в окно, но взгляд её был пустым, застывшим, устремлённым в какую-то точку внутри себя. Казалось, она не дышала.

Я поднялся, с хрустом потянувшись. На столе, рядом с печкой, стояла миска с овсяной кашей, уже остывшей, и ломоть чёрного хлеба. Еда была нетронута. Видимо, Пелагея, дочка Захара, уже успела зайти, пока я спал.

«Чёрт, — промелькнула первая мысль. — Так она сидеть тут будет, пока не свалится».

Я молча подошёл к умывальнику, плеснул в лицо ледяной воды. Девушка даже не шелохнулась. Воздух в избе был густым от невысказанных слов и её немого отчаяния.

— Тебе надо поесть, — сказал я, вытираясь. Мой голос прозвучал громко и грубо в этой тишине.

Никакой реакции. Она продолжала смотреть в никуда.

Терпение — не моя главная добродетель. Я подошёл к столу, взял миску и ложку и, не церемонясь, с громким стуком поставил всё это перед ней на подоконник.

— Ешь. Пока не упала в голодный обморок. Я потратил столько сил не для того, чтобы ты тут изводилась.

Она медленно повернула голову. Её серые глаза были мутными, безжизненными.

— Не хочу.

— Меня не интересуют твои желания, — я взял её за плечо.

Рука была костлявой и холодной. Она попыталась вырваться, но её сопротивление было чисто символическим, слабым, как у ребенка. Я с лёгкостью усадил её за стол и сунул ложку в руку.

— Ешь. Это приказ лекаря.

Она уставилась на кашу с таким видом, будто это была миска с гвоздями. Потом её взгляд медленно пополз по моему лицу, и в нём что-то дрогнуло. Та маска холодной отрешённости, с которой она, казалось, срослась, все-таки дала трещину. И из нее проглянула непереносимая, всепоглощающая пустота.

И вдруг Вега начала есть. Механически, не глядя, засовывая ложку за ложкой в рот. А потом… потом её плечи затряслись. Ложка выпала из пальцев, звякнув о миску. Она издала странный, сдавленный звук, не то стон, не то рыдание. И всё. Стоп-кран сорвало.

Истерика вырвалась наружу не плачем, а каким-то диким, животным воем. Она не рыдала, а кричала, захлёбываясь, давясь собственными слезами и словами, которые невозможно было разобрать. Это были обрывки, осколки:

— … всё зря… все… предали… почему я?.. я ничего… не помню… имя… моё имя… кто я?..

Она билась головой о стол, царапала себе лицо, её тело выгибалось в судорожных спазмах. Это был не просто шок. Это было полное крушение внутреннего мира. Воин, чья жизнь состояла из приказов и их выполнения, остался один. Без команды, без цели, без прошлого. Её оставили умирать. И этот факт, похоже, дошёл до неё только сейчас, сквозь пелену физической слабости.

Смотреть на это было невыносимо. Я не мозгоправ, не утешитель. Мои методы лечения были куда проще и радикальнее. Ждать, пока она сама выгорит, не было времени. Да и сил у неё на такое не было — она могла просто не выкарабкаться.

— Прости, — тихо сказал я и положил ей руку на голову.

Она попыталась отшатнуться, но я был быстрее. Я не стал входить в её сознание грубо. Просто послал туда импульс — тёплый, тяжёлый, убаюкивающий, как летний полдень. Простейшее плетение на сон. Её истерика начала стихать, крики перешли в судорожные всхлипы, потом в тихий плач. Её веки задрожали и сомкнулись. Тело обмякло, и она медленно сползла со стула на пол. Я успел подхватить её и перенести на кровать.

Теперь можно было работать.

Я сел рядом, положив ладони на её виски. На этот раз я не собирался лечить тело. Оно, при должном питании и отдыхе, восстановится само. Меня интересовало то, что я смутно ощутил вчера, когда латал её энергетические каналы. В её голове были барьеры. Грубые, сильные, не её собственные. Блоки, перекрывавшие доступ к чему-то важному. К памяти.

Тогда, в пылу борьбы за её жизнь, я не стал их трогать. Сейчас же, видя её отчаяние, я понимал — эти блоки и были причиной её агонии. Она не просто была предана. У неё отняли её же самость.

Я закрыл глаза и погрузился вглубь. Моё сознание, уплотнённое и заострённое волей, скользнуло по тонким энергетическим путям, ведущим к её разуму. И вот они — барьеры. Не одна печать, а целый каскад их, переплетённых, как корни дерева. Они отливали холодным, чужеродным, металлическим светом. И от них веяло… знакомым величием. Древним, безличным, не терпящим возражений.

Я дотронулся до одного из них мысленным щупом. И ахнул от изумления и ярости. Божественные печати. Точнее, пародия на них. Сделано грубо, топорно, но источник силы был узнаваем. Это была работа кого-то, кто прикоснулся к силам богов, к самой структуре мироздания, и извратил их, использовав как наручники для разума.

Кто? Кто мог такое сделать⁈ Её начальство? Те самые «спасители», что бросили её умирать? Чтобы она ничего не рассказала, если попадёт в руки врага? Или… чтобы то, что она знала, не мучило её саму?

Неважно. Сейчас это превратилось в акт чудовищной жестокости. Она была не машиной, а человеком. И я верну ей то, что у неё отняли.

Я собрал свою силу в кулак. Не ту, что взял у нечисти — тёмную и разрушительную. А свою, старую, доставшуюся от предков, вышколенную Миролюбом. Силу воли. Чистую, несгибаемую сталь.

Я не стал аккуратно взламывать печати. Я обрушился на них. Со всей яростью, на какую был способен. Я представлял себе их, как хрустальные замки, и я бил по ним кузнечным молотом.

Это была не просто работа. Это была месть. Месть за её сломанный взгляд, за истерику, за ту боль, что сквозила в каждом её обрывке фразы. Я с дикой, злой радостью чувствовал, как трещат эти барьеры, как осыпается их холодный свет.

И с каждым разрушенным барьером я представлял того, кто их поставил. Неизвестного мне врага. И знал — ему сейчас несладко. Такие печати не рвутся бесследно. Тот, кто их наложил, прямо сейчас получает мощный обратный удар по своему сознанию. Возможно, даже физический. Хорошо. Очень хорошо. Пусть подавится своим собственным коварством.

Работа была адской. Каждый взломанный барьер отзывался в моей собственной голове огненной болью. Я чувствовал, как мои силы тают, но я не останавливался. Наконец, последняя, самая толстая печать, та, что охраняла самое сокровенное — её имя, её первые воспоминания — лопнула с звуком разбитого стекла.

Я отдернул руки, как от раскалённого железа. Перед глазами поплыли круги. Я едва не рухнул с табурета. Но дело было сделано.

Я сидел, тяжело дыша, и смотрел на неё. Её лицо изменилось. Исчезло то страдальческое напряжение, даже во сне. Черты смягчились. В изгибе губ появилось что-то едва заметное, детское… Доверие. Её дыхание стало глубоким и спокойным. Она просто спала. Впервые, наверное, за долгие годы по-настоящему спала.

Я дополз до своего матраса и повалился на него без сил. Чёрт знает, что творится. Божественные печати… Кто ты такая, Вега? И во что я ввязался?

Но сожалений не было. Только усталость и странное, горькое удовлетворение. Теперь мы были связаны не только долгом жизни. Нас сковала общая тайна. И тому, кто поставил эти печати, теперь был объявлен бой. И он об этом уже знает.

Сон был коротким и тревожным, как забытьё раненого зверя. Я проваливался в него, но не находил покоя — в висках стучала собственная кровь, а в ушах стоял отголосок того хруста, с которым ломались божественные печати в сознании Веги. Я проснулся от тихого звука. Не от крика, не от шума — от тихого, ровного дыхания.

Открыл глаза. В избе было полутемно, печь уже почти остыла. И она сидела на краю моей кровати, смотря на меня. Но взгляд был иным. Не пустым, не потерянным, не испуганным. Он был ясным. Острым. И невероятно усталым, как будто она только что прожила не три дня, а тридцать лет за один присест.

Мы молча смотрели друг на друга. Тишина была густой, натянутой, как струна. Она первая её разорвала.

— Меня зовут Вега. Младший сержант Божественной Сотни Российской Империи. Прикомандирована к спецотряду «Периметр». Куратор — Перун. Лично.