Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 5

Здесь, при его затруднении с ответом на этот вопрос, проступили серьёзнейшие эффекты дружеской педагогики Берлингейма: воображение Эбенезера возбуждалось любым субъектом, которого он встречал либо в книгах, либо вне книг, и который умел с умом и сноровкой делать неважно, что; его одинаково приводили в восторг сокольники, учёные, каменщики, трубочисты, проститутки, адмиралы, карманники, парусные мастера, подавальщицы, аптекари и канониры.

«Ах, Боже, – писал он Анне об этом периоде, – как просто было бы выбрать Призвание, имей человек всё возможное Время для жизни! Я был бы пятьдесят лет Барристером, пятьдесят – Лекарем, пятьдесят – Клириком, пятьдесят – Солдатом! Да, и пятьдесят – Вором, а пятьдесят – Судией! Все Пути суть Пути прекрасные, о возлюбленная Сестра, один ничем не хуже другого, и вот с одной-единственной Жизнью на расходование я – Босяк у Портного с Наличностью лишь на пару Рейтуз, или Учёный в Книжной Лавке с Деньгами на одну Книгу: выбрать десяток – не Беда, выбрать одну – невозможно! Всякая Торговля, все Ремесла, все Профессии отменны, но ни одна не лучше остальных. Милая Анна, я не могу выбрать: моё Седалище падает наземь промеж двух Стульев!»

Другими словами, по складу он вовсе не склонялся к какой-либо карьере и, что хуже (как будто мало было этого прискорбного отрицания), не выглядел устойчивой личностью: то разнообразие темпераментов и характеров, которое он наблюдал в Кембридже и литературе, завораживало его не меньше, чем изобилие жизненных стезей, с таким же трудным выбором. Он равно восхищался сангвиником, флегматиком, холериком, меланхоликом, ипохондриком и человеком уравновешенным, дураком и мудрецом, энтузиастом и занудой, болтуном и молчуном и, самое досадное, людьми последовательными и непостоянными. Сходным образом ему казалось, что быть тучным настолько же замечательно, как и стройным, невысоким – как рослым, невзрачным – как симпатичным. В довершение его затруднений – и это, возможно, последствие вышеперечисленного – Эбенезера можно было убедить (по крайней мере, теоретически) любой мировой философией, даже любым более твёрдым мнением, сформулированным поэтически или выраженным привлекательно, поскольку чувствами он не был, похоже, предрасположен к какой-либо точке зрения вообще. Представление, будто мир создан из воды, как заявлял Фалес, было для него таким же приемлемым, как мнение Анаксимена, считавшего, что тот создан из воздуха, или огня – à la[24] Гераклит, или из всех трёх субстанций и грязи в придачу, как заверял Эмпедокл; что всё это материя, как утверждал Гоббс, или сознание, как полагали некоторые последователи Локка – перечисленное казалось нашему поэту одинаково вероятным, а что до этики, то существуй возможность быть всеми тремя, а не только одним, он был бы рад единожды умереть святым, единожды – устрашённым грешником, а в промежутке – чуть тёплым[25].

У человека этого (если вкратце), благодаря и Берлингейму, и природной предрасположенности, шла кругом голова от красоты возможного; ослеплённый, он воздевал руки, когда оказывался перед выбором, и, удовлетворённый наполовину, плыл по течению, подобно никчёмному плавучему мусору. Хотя сессия закончилась, он остался в Кембридже. На протяжении недели он просто томился в своих комнатах, отрешённо читая и выкуривая табак, к коему пристрастился, трубку за трубкой. Со временем чтение сделалось невозможным, курение тоже превратилось в докуку, и он беспокойно бродил по комнате. Казалось, что с минуты на минуту придёт головная боль, однако не приходила.

Наконец, настал день, когда он не соизволил ни одеться, ни поесть, а сидел, застыв в ночной рубашке у окна, и глазел на улицу, не в силах выбрать движение даже несколько часов спустя, когда простодушный мочевой пузырь подсказал ему оное.

Глава 3. Эбенезер спасён и выслушивает занимательную историю с участием Исаака Ньютона и других видных лиц

На его счастье (иначе он покрылся бы мхом, где сидел), вскоре после обеда Эбенезера вывел из диковинного транса сильнейший стук в дверь.

– Эбен! Эбен! Молю, впусти меня живо!

– Кто там? – выкрикнул Эбенезер и в тревоге вскочил: у него не было друзей в колледже, которые могли его выкликивать.

– Отвори и увидишь, – хохотнул визитёр. – Только поторопись, заклинаю!

– Обождите минуту. Мне нужно одеться.

– Что? Не одет? Святые угодники, ну и лодырь! Неважно, малыш, сейчас же впусти меня!

Эбенезер узнал голос, который не слышал три года.

– Генри! – вскрикнул он и распахнул дверь.

– И никто иной, – рассмеялся Берлингейм, сжимая его в объятиях. – Подумать только, каким ты вымахал увальнем! Добрых шесть футов! И до сих пор в постели в этот час! – Он пощупал лоб юноши. – Однако никакой лихорадки. Что тебя гложет, дружок? А, ладно, неважно. Минуту… – гость подскочил к окну и осторожно глянул вниз. – А, вот он, негодяй! Сюда, Эбен!

Эбенезер поспешил подойти.

– Что такое?

– Вон он, вон! – Берлингейм указал на улицу. – Идёт мимо пивной! Знаешь этого джентльмена с ореховой тростью?

Эбенезер узрел длиннолицего человека средних лет, облачённого в мантию дона[26] – тот шёл по дороге.

– Нет, он не из Магдалины[27]. Незнакомое лицо.

– Тогда позор тебе, и запомни его хорошенько. Это сам Исаак из колледжа Святой Троицы.

– Ньютон! – Эбенезер всмотрелся с обострённым интересом. – Я не встречал его раньше, но сказывают, что через месяц Королевское Общество выпустит его книгу, которая объяснит механизм всей вселенной! Не мешкая, благодарю за спешку я! Но я не ослышался, ты назвал его негодяем?

Берлингейм вновь рассмеялся.

– Ты ошибаешься в причине моей торопливости, Эбен. Молю Бога, чтобы за эти пятнадцать лет моё лицо изменилось, ибо я уверен, что брат Исаак заметил меня близ твоего порога.

– Возможно ли, чтобы ты его знал? – спросил Эбенезер, весьма впечатлённый.

– Знал? Однажды он меня чуть не снасильничал. Стой! – Он отпрянул от окна. – Следи за ним и скажи, куда мне бежать, если он явится к твоей двери.

– Ничего трудного: дверь из этой комнаты ведёт на наружную лестницу, где задний фасад. Ради всего святого, Генри, что происходит?

– Не тревожься, – сказал Берлингейм. – Это прелестная история, и я тебе скоро всё расскажу. Он на подходе?

– Минутку… Он прямо напротив нас. Вон там. Не, обожди… он приветствует другого дона. Старого Бэгли, латиниста. Теперь снова двинулся.

Берлингейм вернулся к окну, и оба пронаблюдали, как великий муж удаляется по улице.

– Больше не жду ни секунды, Генри, – объявил Эбенезер. – Сейчас же скажи, что за тайна скрывается за этими прятками и за твоим жестоким, поспешным отъездом три года назад – или же я помру от любопытства!

– О да, непременно скажу, – ответил Берлингейм, – сразу после того, как ты оденешься, отведёшь нас выпить и перекусить, а также дашь полный отчёт о себе. Потому как я не один, кому придётся оправдываться.

– Как! Значит, тебе известно о моём провале?

– О да, и я пришёл выяснить, что к чему, и, может статься, вколотить в тебя немного здравомыслия.

– Но как такое возможно? Я же никому не говорил, кроме Анны.

– Погоди, клянусь, ты услышишь всё. Но ни единого слова, пока я не откушаю баранины с хересом. Не позволяй, дружок, волнению искажать твои ценности – идём же!

– Ах, будь благословен, Генри, ты истинно грек из «Илиады», – промолвил Эбенезер и приступил к одеванию.

Они отправились в трактир по соседству, где за послеобеденной кружечкой пива Эбенезер, как сумел, объяснил свой провал в колледже и последовавшие метания.

– Суть, видимо, в том, – заключил он, – что я не в силах принять никакого важного решения. Клянусь пресвятой Девой Марией, Генри, как я нуждался в твоём совете! От каких мучений ты мог меня спасти!