Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 6

– Нет! – воспротивился Берлингейм. – Ты прекрасно знаешь, Эбен, что я тебя люблю и все твои горести ощущаю, как собственные. Но клянусь, совет – негодное снадобье от твоей болезни, и по двум причинам: во-первых, логика затруднения такова, что в какой-то момент тебе всё равно придётся выбирать, так как ежели я посоветую ехать со мною в Лондон, ты будешь вынужден решить, следовать ли моему совету, а если я далее посоветую последовать моему первому совету, ты будешь должен решить, последовать ли второму – и так до бесконечности, в никуда. Во-вторых, даже ежели ты решишь последовать моему совету, это никакое не лекарство, а просто костыль опереться. Задача – поставить тебя на ноги, а не сбивать с них. Это дело серьёзное, Эбен, оно беспокоит меня. Какие у тебя самого мысли насчёт твоей неудачи?

– Вынужден признаться, что у меня их нет, – сказал Эбенезер, – хотя напридумывать могу множество.

– А эта нерешительность… Что по поводу неё?

– Пресвятая Мария, не знаю! Полагаю, я просто чудной.

Берлингейм нахмурился и спросил трубку табака у виночерпия, трудившегося рядом.

– Ты был воплощённой апатией, когда я тебя нашёл. Ужель тебе не жаль, не досадно упустить степень бакалавра, когда подобрался так близко?

– В какой-то мере – наверное, – улыбнулся Эбенезер. – Но разве не обошёлся без неё человек, которого я уважаю превыше всех?

Берлингейм рассмеялся.

– Мой дорогой друг, я вижу, пора порассказать тебе о многом. Станет ли тебе утешением узнать, что и я страдаю от твоего недуга, и так продолжается с малых лет?

– Нет, быть того не может, – сказал Эбенезер. – Не видывал я ни разу, чтобы ты колебался, Генри. Ты наглядная антитеза нерешительности! Именно на тебя взираю я с завистью и отчаянием, не надеясь достичь такой уверенности в себе.

– Позволь мне быть твоим упованием, а не отчаянием, ибо как лёгкое обременение оспой хотя и оставляет рубцы, но навеки предохраняет человека от смерти вследствие этой напасти, так и неустойчивость, коловратность, периодические подвижки в увлечениях – пусть недостатки, но они могут защитить от калечащей нерешительности.

– Коловратность, Генри? – поразился Эбенезер. – То, что ты нас покинул, объясняется коловратностью?

– Не в том смысле, в каком ты понимаешь, – сказал Берлингейм. Он извлёк шиллинг и заказал ещё две большие кружки пива. – Послушай, ты знал, что я был сиротой?

– Ну так да, – удивлённо ответил Эбенезер. – Сейчас, когда ты это упоминаешь, мне сдаётся, что знал, хотя не припомню, чтобы ты хоть однажды обмолвился. Возможно, мы просто принимали это за данность. Поистине, Генри, все эти годы мы знали тебя, но в действительности не знали ничего, ведь так? Я понятия не имею, когда ты родился, где воспитывался и кем.

– И почему так нелюбезно исчез, и откуда узнал о твоём провале, и почему сбежал от великого мистера Ньютона, – подхватил Берлингейм. – Замечательно, коли так, хлебни со мной, и я раскрою тайну. Давай же, будь молодцом!

Они хорошенько приложились к кружкам, и Берлингейм начал рассказ.

– Я не имею ни малейшего представления о том, где родился, и даже когда, хотя, должно быть, это произошло примерно в 1654-м. Ещё меньше я знаю о женщине, которая меня выносила, как и о мужчине, который меня ей заделал. Меня растили морской капитан из Бристоля и его жена; они были бездетны, а потому я подозреваю, что родился либо в Америке, либо в Вест-Индии, так как самые ранние воспоминания относятся к плаванию через океан, когда мне было не больше трёх лет. Их звали Салмон – Эйвери и Мелисса Салмон[28].

– Я удивлён! – заявил Эбенезер. – Мне и присниться не могло столь необычное ваше происхождение! Но как же вышло тогда, что ты стал зваться Берлингеймом?

Берлингейм вздохнул.

– Ах, Эбен, в точности, как ты был до сих пор безразличен к моему прошлому, так относился к нему и я, пока не стало поздно. Берлингеймом я был с самых ранних пор, какие помню, и мне, как свойственно детям, ни разу не приходило в голову этим заинтересоваться, пусть даже по сей день мне не встречался никто с такой фамилией.

– Тот, от кого получил вас капитан Салмон, и был твоим родителем! – сказал Эбенезер. – Или, быть может, каким-нибудь родственником, который знал имя.

– Дорогой Эбен, неужели ты думаешь, я не отдал бы руку за пятиминутную беседу с моим бедным капитаном или милой Мелиссой? Но мне придётся придержать любопытство до Судного дня, ибо они оба в могиле.

– Бедняга!

– Все детские годы, – продолжил Берлингейм, – моей единственной целью было ходить по морю, как капитан Салмон. У меня не было игрушек, кроме лодок, и не было друзей, кроме матросов. На мой тринадцатый день рождения я отправился в плаванье буфетчиком на судне капитана; оно направлялось в Вест-Индию, и жизнь моряка настолько меня пленила, что я всей душой отдался ученичеству. Мы не успели достичь Барбадоса, а я уже карабкался на реи наравне с лучшими, чтобы взять стаксель или просмолить стоячий такелаж, и с фидом[29] управлялся не хуже любого матроса. Эбен, Эбен, что за жизнь для мальца – даже сейчас, стоит вспомнить, меня пробирает озноб! Я поджарился, как кофейное зерно, и был проворен, как обезьяна; прежде, чем начал меняться мой голос и прежде, чем мои причиндалы покрылись волосом – в возрасте, когда большинство мальчишек ещё хранит на себе запах утробы и мечтает о путешествии в соседнее графство, я нырял за морскими губками на Больших Багамских банках и сражался с пиратами в заливе Пария. Сверх того, вооружившись рыбным ножом и защитив на полубаке мою невинность от старого похотливого уроженца острова Мэн, который предложил мне за это самое дело два фунта, я проплыл милю средь акул от нашей стоянки близ Кюрасао, чтобы одним прекрасным августовским вечером на берегу промотать эти денежки с девчонкой-мулаткой. Едва тринадцать ей было, Эбен – наполовину голландка, наполовину индианка, гибкая и робкая, аки восьмимесячная лошадка, но, заполучив от меня маленькую латунную подзорную трубу, к которой буквально прикипела тем утром в деревне, она со смехом задрала юбки, и я дефлорировал её под померанцевыми деревьями. Мне не было и пятнадцати.

– Боже мой!

– Никто на свете не любил своё занятие сильнее, чем я, – продолжил Берлингейм, – и никто не надрывался усерднее; я был отрадой для капитана и, полагаю, быстро достиг бы высокого ранга.

– Но как тогда, Генри, это вяжется с моей неудачей? В рассказе твоём я не зрю ничего, помимо поразительного трудолюбия и целеустремлённости, и будь я проклят, если сравняюсь с тобой наполовину.

Берлингейм улыбнулся и допил своё пиво.

– Непостоянство, друг любезный, непостоянство. Та самая целеустремлённость, что вознесла меня над ребятами с корабля, погубила мою мореходную стезю.

– Как такое возможно?

– Всего я совершил пять путешествий, – сказал Берлингейм. – И в пятом – том, в котором потерял невинность – мы как-то раз умиротворённо стояли в штилевых широтах у Канарских островов, и я совершенно случайно, оглядываясь в поисках занятия, среди пожитков товарища наткнулся на экземпляр «Дон Кихота» Моттё[30]; я провёл с ним остаток дня, ибо хотя матушка Салмон научила меня читать и писать, то была первая настоящая небылица, которую я осилил. Я был настолько заворожён великим Ламанчцем и его верным оруженосцем, что потерял счёт времени и получил от капитана Салмона нагоняй за опоздание к коку.

С того дня я превратился из моряка в студиозуса. Я прочитывал каждую книгу, какую сыскивал на борту корабля или в порту – менял на них одежду, брал под залог вне зависимости от содержания и перечитывал вдоль и поперёк, когда не находил новых. Всё остальное шло побоку, любую мою работу я выполнял рассеянно и в беспечной спешке. Я приобрёл привычку прятаться в лазарете или тросовой кладовой, где удавалось без помех читать около часа, пока меня не обнаруживали. Кончилось тем, что терпение капитана Салмона лопнуло: он приказал помощнику конфисковать все тома на борту, за исключением карт, вахтенного журнала, а также навигационных таблиц, и скормить их акулам Порт-о-Пренса; затем устроил мне такую баню за мои грехи, что бедная моя задница ещё две недели горела, и запретил впредь прочитывать на борту его судна хотя бы печатную страницу. Это настолько воспрепятствовало моим планам и так меня огорчило, что в следующем порту (им оказался Ливерпуль) я соскочил с корабля и навсегда расстался и со стезей, и с благодетелем, не простившись и не поблагодарив людей, которые с младенчества меня кормили и одевали.