Лоскутный мешочек тетушки Джо - Олкотт Луиза Мэй - Страница 10

Плавно и осторожно, чтобы не стряхнуть его с руки ненароком, я помотала приветственно пальцем. Он же, поняв, что жест мой совсем не обиден, а, наоборот, выражает радушие, ответил признательным и любезным жужжанием, смысл которого до меня дошел без труда: «Очень признателен, мэм, за столь радушный прием. Мечтал бы найти приют в вашей теплой комнате, платя вам за гостеприимство тем, что буду по мере сил развлекать вас, и вы найдете во мне недокучливого, но искреннего и доброго друга».

Сделка была заключена, и я пригласила его разделить со мной чаепитие. Тут выяснилось, что манеры его никуда не годятся. Он бродил по маслу, пил прямо из молочника и совал лапы в желе. Я строго его одернула, стукнув по столу ложкой, и он весьма быстро откликнулся на мое внушение, ограничив свою любовь к молоку, сахару и прочему теми каплями и крупицами, которые попадали на стол, когда я что-нибудь себе наливала или накладывала. Иными словами, начал вести себя сообразно правилам хорошего тона, принятым у воспитанных мух.

За звучный, красивый голос я дала ему имя Базз, и вскоре мы стали отлично ладить. Новое жилище вполне пришлось ему по душе. Тщательно обследовав комнату вплоть до углов, мой компаньон облюбовал себе в ней несколько местечек и принялся наслаждаться жизнью, а я при первой же необходимости всегда могла его отыскать. Он ведь постоянно пел, звеня, как закипающий чайник.

Солнечными днями он забавлялся, колотясь головой в оконное стекло и наблюдая за происходящим снаружи. У меня от таких упражнений голова разболелась бы, но ему они, видимо, только доставляли удовольствие. Дачу Базз обустроил себе в подвесной корзинке с плющом, где сидел поверх слоя мха, греясь под солнечными лучами ровно с тем же самозабвением, что и любой джентльмен на своей застекленной веранде. Растения вызывали у Базза повышенный интерес. Он тщательно изучил их все, бродя по листьям плюща, копаясь под мхом и просовывая голову в готовые раскрыться бутоны, чтобы проверить, как там продвигается дело.

Картины тоже привлекали его внимание, особенно те, у которых рамы были со стеклами, и он мог кататься по ним, изучая манеру художников. Мадонна его озадачивала, и он как бы спрашивал: «Почему вокруг нее летает столько детей?»

Ручей на акварельном наброске Вотена служил ему, по-моему, местом купания. «Летняя вечеринка» Оскара Плетча приманивала спелой ягодой вишни, которую одна утка подносит другой. Портрет моей мамы он часто целовал. А на лысой голове отца подолгу засиживался, будто пытаясь извлечь для себя хоть капельку заключенного в ней огромного запаса мудрости. Бронзовая статуэтка Меркурия вызывала у Базза глубокое недоумение. Он не понимал, отчего этот молодой джентльмен, при всей своей окрыленности, так упорно медлит со взлетом, хотя, судя по виду, куда-то очень торопится.

Боюсь, Баззу было свойственно некоторое тщеславие. Иначе зачем бы ему проводить столько времени перед зеркалом? Я часто видела, как он чистит свой хоботок и потирает лапки, подобно нам, людям, когда мы стремимся навести на себе побольше лоска. Впрочем, следя за наружностью, не упускал он из виду и умственного развития. Книги ему доставляли огромную радость. Он бегал по ним, выбирая, какую хотел бы прочесть, и долго оказывался не в силах на чем-то остановиться. Толстый французский словарь и сборник английских пьес оставляли его равнодушным. Гёте, Шиллер, Эмерсон и Браунинг нравились ему так же, как мне. От заумной романтики Рихтера у него начинала болеть голова, зато стихам Джин Инджеллоу и ее «Историям, рассказанным ребенку» он внимал с тем же восхищением, что и мелодичному звону фейских колокольчиков над моей кроватью, и мог подолгу наслаждаться альбомом с видами знаменитых заграничных достопримечательностей и портретами известных персон.

Базз часто расхаживал по террасе миниатюрного швейцарского шале, стоящего на каминной полке, полагая, что это прекрасная резиденция для одинокого джентльмена вроде него. Кладовка тоже его весьма привлекала. Так как мы жили общим хозяйством, то наведывались туда вдвоем, и он весело гудел, инспектируя запасы провизии.

Его пирушки в сахарнице, имбирном печенье и винограде были самозабвенны. Каплю молока со стола поглощал он азартно и без остатка. И не упускал ни единой возможности заглянуть в каждую открытую коробку или неприкрытую тарелку. Однажды я обнаружила, что он лежит на спине, дрыгая в воздухе лапками и жужжа, как гигантская юла. Всю оставшуюся часть дня он тоже вел себя очень странно. Причина мне стала ясна, когда обнаружилось, что бутылка с сидром открыта. Базз, видимо, не преминул к ней припасть, за что и поплатился. С тех пор я не оставляла бутылки без пробок.

Каминная полка прельщала Базза не только миниатюрным шале, но и букетиком зеленых веточек, который стоял у меня в вазе-статуэтке паросского мрамора, изображавшей танцовщицу, неподвижно кружащуюся на одной ноге и беззвучно гремящую кастаньетами. В уютном и теплом этом убежище мух мой способен был наслаждаться жизнью много часов подряд, то качаясь на листьях, то предаваясь сну в недрах вазы, то грея лапки в потоках теплого воздуха, который к нему поднимался от растопленного камина.

Не думаю, что в Бостоне отыскалась бы муха счастливее моего друга Базза. Я с каждым днем все сильнее привязывалась к нему. Он никогда не безобразничал, вне зависимости от погоды жужжал жизнерадостную свою песенку, был неизменно приятен и сверх того, к большой моей радости, интересовался всем, что я делаю. Его присутствие на моем рабочем столе служило мне большим подспорьем. Он расхаживал по рукописи, проверяя, все ли в ней правильно, заглядывал в чернильницу, бегал по ручке и никогда не отпускал глупых или ехидных замечаний по поводу моих текстов. Базз, похоже, наоборот, восхищался написанным, а вкус у него был отменный.

Когда я шила, он сидел в моей рабочей корзинке или прятался среди складок ткани, одновременно ведя со мной оживленный разговор, а когда кипучая энергия настолько переполняла его, что не было мочи усидеть на месте, вдруг резко взлетал и принимался танцевать в вышине, призывая меня к нему присоединиться. Увы, ответить на зов я не могла из-за отсутствия крыльев, и мне оставалось лишь с глупым видом посмеиваться над его воздушными пируэтами. Ему подобные упражнения заменяли прогулки. На улицу-то он не выходил. И свежим воздухом мог подышать, только когда я открывала окно.

Так мы с Баззом и соседствовали несколько недель подряд, друг от друга не уставая и не пресыщаясь общением, что свидетельствует о настоящей, крепкой дружбе. На рождественскую неделю я собралась домой к родственникам, предоставив комнате самой печься о себе. Гиацинты были для тепла поставлены в кладовку. Плющ надежно защищала от холода задернутая портьера. Но я совершенно забыла про Базза. Мне бы взять его с собой или хотя бы до своего возвращения вверить заботам соседа. Куда там… За предотъездной суетой и покупкой подарков ни того ни другого мне в голову не пришло. Я убыла, даже не попрощавшись с ним, и спохватилась только однажды, в вечерних сумерках, когда мой младший племянник попросил:

– Тетя Джо, расскажи мне что-нибудь.

Тут-то, начав рассказывать ему про Базза, я и вскричала:

– Боже мой! Боюсь, он без меня там умрет от холода!

Крайне обеспокоенная и охваченная стремлением узнать, как он, бедняжка, там поживает, я немедленно съездила бы его проведать, если бы не находилась так далеко. Нестись, однако, назад, за двадцать миль, ради пригляда за мухой было бы весьма странно. Поэтому домой я поехала, лишь завершив визит, и очень надеялась найти Базза живым и здоровым.

Увы, живым я его не застала. Мой маленький друг покинул сей мир. Я нашла его на каминной полке, лежащего на спине с кротко сложенными лапками. Крылья его застыли навеки. Он явно облюбовал себе самое теплое место, и какое же горестное недоумение охватило его, когда и здесь все сделалось стылым, обрекая на смерть. И тогда, вероятно, бедный мой Базз спел последнюю свою песенку, станцевал последний свой танец и отправился в мир, уготованный после смерти всем добродетельным мухам.