"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 159

Серебристая трава — та самая, что росла только над больными участками Кровяных Жил в деформированной зоне у скрюченного бука, где земля была горячей и деревья закручивались спиралью. Эндемик, привязанный к воспалённой Жиле, как мох привязан к определённому минералу.

И она появилась здесь, у болотца, потому что Мор дошёл до этого места. Жила под нами была заражена, земля тёплая и лес в ответ вырастил собственное лекарство.

Иммунная реакция экосистемы. Как жар у человека: организм поднимает температуру, чтобы убить инфекцию, а заодно мобилизует все ресурсы, включая те, которые в здоровом состоянии спят. Серебристая трава была ресурсом, который этот мир мобилизовал в ответ на болезнь. Наро знал об этом четырнадцать лет назад: он ходил к больным Жилам, собирал траву и вводил её экстракт обратно в землю, усиливая иммунный ответ, замедляя заражение.

Лес болел и лечил себя сам. Я мог только помочь.

Достал нож и срезал всё, что нашёл — шесть стеблей, плотных и тяжёлых, с мясистыми листьями, полными сока. Достаточно для двух-трёх порций экстракта. Завернул в тряпку и убрал в мешок.

— Тарек, сколько у нас осталось?

Он посмотрел на небо через прореху в кронах.

— Сорок минут, может, сорок пять. Обратно надо быстрее — мы тут задержались.

— Идём.

Мы двинулись по тропе обратно, и Тарек шёл быстрее, чем по пути сюда, срезая углы, перепрыгивая через лозы, которые не стоило рубить обломком ножа. Я старался не отставать, стиснув зубы. Ноги, смазанные «Чёрным Щитом» перед выходом, держались, но правая стопа пульсировала, и я знал, что к вечеру волдыри вернутся.

На подходе к Сломанному ручью Тарек остановился. Его правая рука легла на тетиву, пальцы нащупали оперение стрелы.

— Лекарь, — сказал он шёпотом.

Я встал рядом. Он смотрел на северо-восток, вверх по склону, туда, где редкий лиственный подлесок переходил в просвет между стволами.

Пять или шесть фигур — трудно сказать точнее из-за деревьев. Медленные, шатающиеся, как ходят люди, которые идут на последних силах. Они двигались в сторону деревни, и расстояние до них было метров четыреста, может, пятьсот.

Я опустил руку на ближайший корень, торчащий из земли. Контур замкнулся, и на долю секунды почувствовал сквозь сеть вибрацию их шагов: тяжёлых, неровных, с характерной аритмией истощения. Несколько пар ног, одна из них волочится, одна совсем лёгкая — скорее всего ребёнок.

— Беженцы, — сказал я.

— Вижу. — Тарек не опустил стрелу. — К деревне идут.

Слова Аскера зазвучали в голове: «Не подходите. Не зовите. Вернитесь и доложите». Я посмотрел на фигуры, потом на Тарека.

— Идём, — сказал я. — Аскер решит.

Тарек кивнул, убрал стрелу и двинулся к деревне. Я бросил последний взгляд на шатающиеся силуэты — мужчина с ребёнком на руках, женщина, согнувшаяся пополам, ещё трое позади и пошёл следом.

…

Мы вернулись за три минуты до срока. Тень от вышки не дотянулась до камня на два пальца, и Аскер, стоявший у ворот со скрещёнными руками, кивнул нам с тем же непроницаемым выражением, с которым провожал.

— Пиявки? — спросил он.

— Двадцать шесть. — Я перехватил горшок удобнее. — И кое-что ещё. Но сначала: на северо-востоке, полкилометра, люди — пятеро или шестеро, идут сюда.

Аскер не моргнул, только повернул голову к вышке.

— Дрен!

Хриплый голос сверху:

— Вижу! Шестеро, один несёт дитё! Выйдут к воротам через час, не раньше — еле ползут!

Аскер вернул взгляд ко мне.

— Больные?

— Не знаю, не подходил. Ты велел не подходить.

— Южная стена, — сказал Аскер. — Дагон пусть готовит место. Когда подойдут, разберёмся.

Он повернулся и зашагал к своему дому. Я передал горшок с пиявками Горту, который выскочил из-за угла, как будто ждал за стеной всё время.

— Осторожно — не трясти, не открывать. Отнеси в дом, поставь на нижнюю полку, в тень. Им нужно шесть часов акклиматизации перед доением.

— А серебристая трава?

— Тоже в дом. На стол, развернуть, не ломать стебли. Я буду через час.

Горт умчался с горшком, прижимая его к груди обеими руками, как драгоценность, и я пошёл к южной стене.

Они уже были здесь.

Навес, который четверо суток назад вмещал троих, теперь расширен: Гален — сам больной, но державшийся на ивовой коре, вбил дополнительные колья, а Лайна натянула между ними шкуры, создав подобие второго крыла, примыкающего к первому. Пространство под навесом выглядело как полевой госпиталь — не стерильный, не оснащённый, но организованный умело: лежанки в ряд, проход между ними, ведро с водой у входа, тряпки для компрессов на жерди.

А у стены сидели пятеро новых.

Женщина лет сорока, серолицая, с закрытыми глазами. Она привалилась спиной к частоколу и дышала так, как дышат люди на краю: короткими, поверхностными вдохами, с присвистом на выдохе. Кашель сотрясал её каждые полминуты, и после каждого приступа она сплёвывала в тряпку, и она была бурой. Пальцы обеих рук чёрные до второй фаланги.

Рядом с ней мужчина лет тридцати пяти, худой, жилистый, с ввалившимися щеками и запавшими глазами. Он сидел, обнимая девочку, которая лежала у него на коленях с закрытыми глазами: бледная, лет восьми, с русыми волосами, слипшимися от пота. Дыхание девочки едва угадывалось по еле заметному подъёму грудной клетки.

Мальчик лет девяти стоял чуть в стороне, прижимая к груди тряпичную куклу. Его ногти на обеих руках отдавали синевой, заметной даже на расстоянии.

Ещё двое — подросток и старик, сидели у дальнего столба навеса. Обессиленные, грязные, но с нормальным цветом кожи и без видимых симптомов.

Дагон уже раздавал воду. Маленькая Тара, дочь Галена, носила миски с кашей от щели в стене к лежащим, Кирена передавала еду не выходя, молча, через знакомый проём в частоколе.

Я подошёл к щели. Замкнул контур через корешок под фундаментом и включил витальное зрение на четыре секунды.

Женщина на терминальной стадии. Тромбы в обоих лёгких, геморрагические очаги в печени. Как Борн. Я мог дать ей ивовую кору, чтобы она прожила ещё два-три дня, но вылечить её нечем. Даже полный протокол, начатый на этой стадии, имел бы шансы ниже десяти процентов.

Девочка находится на средней фазе. Тромбы в стопах и кистях, микроэмболы в предплечьях, но лёгкие чистые. Окно для лечения открыто, и если я дам ей гирудин завтра утром, после акклиматизации пиявок, у неё есть шанс.

Мальчик пока на ранней инкубации. Бурые нити в периферических венах кистей, мелкие, рыхлые, как у Ива. Три-четыре дня до каскада.

Подросток и старик чисты.

Я разомкнул контакт и привалился к стене. Глаза слезились, в правом виске пульсировала знакомая боль — цена за каждый сеанс витального зрения.

— Дагон! — позвал я через щель.

Он подошёл мгновенно.

— Женщина серолицая. Откуда?

— Каменная Лощина, — ответил за него мужчина с девочкой на руках. Голос тусклый, севший. — Все оттуда. Я — Ормен. Моя дочь Нэлла. Мальчик — Кеттиль, сосед. Деда зовут Хальв. Парнишка — Иг, из наших, пастушонок.

— Женщина?

— Хельга. — Он помолчал. — Кашляла уже, когда вышли. Три дня назад ещё ходила, вчера перестала. Мы её вели.

— Каменная Лощина. Это на северо-востоке?

— Три дня пути. Было три дня, когда дороги были. Теперь лозы всё заплели, шли четыре.

— Сколько вас вышло?

Ормен не ответил сразу. Его руки, обнимавшие дочь, сжались чуть крепче, и девочка шевельнулась во сне, но не проснулась.

— Двенадцать, — сказал он. — Дошли шестеро. Четверых потеряли на тропе: двое упали и не встали, один отстал ночью — может, заблудился, может… не знаю. И ещё один мальчишка, Иддов сын, упал в лозы, запутался. Мы не смогли вытащить. Лозы… они крепкие, Лекарь. Как верёвка.

Он сказал «Лекарь» так же, как говорил Дагон, как говорила Тара, как говорили все, кто приходил к этой стене, не зная моего имени, но зная, что за стеной есть кто-то, кто может помочь.

— Слух дошёл до Каменной Лощины? — спросил я, хотя знал ответ.